«Большая ссора редко начинается с большой причины. Обычно для неё достаточно двух людей, уверенных в своей правоте, и третьего, который плохо переводит.»
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
От нашего нового дома до пекарни Матфея было недалеко, и потому мы решили заехать туда перед городскими воротами. Люди уже сидели в седле, поклажа была привязана, Лейла устроилась с Жофруа, а Марко дважды пересчитал наш небольшой отряд и оба раза с удивлением получил одинаковое число. Тарик остался в Иерусалиме и с таким довольным видом распоряжался в моём доме, словно прожил там половину жизни. Рашид стоял у ворот и наблюдал за нашим отъездом с тем невозмутимым выражением, которое всё сильнее напоминало мне Масула. Я уже начинал подозревать, что Господь посылает каждому землевладельцу такого человека в наказание за самоуверенность.
Матфей обещал приготовить хлеб и сухари в дорогу. Кроме того, я давно его не видел и собирался попрощаться. Поэтому мы свернули с прямого пути к воротам и уже через несколько улиц увидели впереди лошадей.
Георгий заметил их раньше меня.
— Там люди, господин.
— Вижу.
— Не отцовские.
Это тоже было видно. Перед пекарней стояло восемь или девять осёдланных коней, ещё несколько находились дальше вдоль стены. Возле входа толпились вооружённые люди. Ничего необычного в этом само по себе не было: у Матфея покупали хлеб и жители Иерусалима, и люди, собиравшиеся в дорогу. Но Георгий уже смотрел вперёд с тем выражением, которое я хорошо знал после Рамлы.
Я оставил большую часть конруа на перекрёстке. Лейла с Жофруа осталась там же. Со мной поехали Георгий, Марко и четверо сержантов. Мы ещё не успели спешиться, когда из пекарни донёсся голос Матфея. Он говорил быстро и громко. Другой голос отвечал ему по-французски.
Внутри было тесно. На полу стояли корзины с хлебом, возле стены лежали мешки, помощник Матфея что-то доказывал одному из вооружённых людей, а сам хозяин находился у прилавка между двумя сержантами.
Напротив него стоял Гервез де Базош.
Из всех людей, которых я мог встретить возле пекарни Матфея в то утро, Гервез был, пожалуй, последним, кого мне хотелось там видеть.
Он тоже меня заметил.
— Де Нантес.
— Гервез.
Матфей увидел сына и заговорил ещё быстрее. Георгий ответил ему по-сирийски, выслушал и повернулся ко мне.
— Они говорят, отец обсчитал их, господин.
— Мы не говорим, — поправил Гервез. — Он обсчитал.
Возле него стоял молодой франкский рыцарь с широким лицом и когда-то сломанной переносицей. Судя по всему, именно он совершал покупку. На прилавке лежали монеты, рядом стоял мешок сухарей и несколько корзин хлеба.
— На сколько? — спросил я.
— Пока выясняем.
— Тогда почему его держат?
Гервез посмотрел на Матфея.
— Чтобы не ушёл.
Матфей что-то резко сказал.
Один из сержантов Гервеза толкнул его обратно к прилавку.
Георгий шагнул вперёд.
Я остановил его рукой.
— Что он сказал?
— Что никуда не собирался уходить, господин. Это его пекарня.
Переводчик Гервеза, пожилой сириец в потёртом плаще, покачал головой.
— Не совсем так.
— Именно так, — возразил Георгий.
— Нет.
Матфей раздражённо произнёс ещё несколько слов.
Оба переводчика замолчали.
— Теперь что?
Георгий помедлил.
— Отец сказал, что они оба плохо переводят.
Марко отвернулся.
Я услышал, как он кашлянул.
— Мой человек заплатил за двадцать мер, — сказал Гервез. — Здесь меньше.
Матфей услышал число и сразу заговорил. Георгий задал ему несколько вопросов.
— Отец говорит, что речь шла не об этой мере.
Переводчик фыркнул.
— Именно об этой.
— Нет.
— Я слышал договор.
— Тогда неправильно перевёл.
Переводчик повернулся к Георгию.
— Мальчик, я торговал на этом рынке, когда тебя ещё не было.
— А отец торговал здесь раньше меня.
— И поэтому он не может обмануть?
— Я этого не говорил.
Гервез поднял руку.
Все замолчали.
— Достаточно. Рено заплатил за двадцать мер. Получил меньше.
— Отец говорит иначе.
Гервез посмотрел на Георгия.
— Да. Я слышу.
Мне не понравилось, как это прозвучало.
— Принесите гири, — сказал я. — Проверим.
— Проверим, — ответил Гервез.
Я уже решил, что на этом всё закончится.
— После того как он объяснит, куда дел остальное.
Я посмотрел на него.
— Он уже объясняет.
— Пока плохо.
Гервез повернулся к одному из своих сержантов.
— Выведите его. Пять плетей. Если после этого вспомнит лучше — вернёте.
Матфей не понял слов, но увидел движение сержанта. Тот взял его за плечо и потянул из-за прилавка.
— Никто его не тронет, — сказал я.
Сержант остановился.
Гервез медленно повернул голову.
— Что?
— Оставь Матфея.
— Ты его знаешь?
— Это отец моего оруженосца.
Гервез перевёл взгляд на Георгия.
— Да. Я слышал, что ты держишь сирийца.
— Его зовут Георгий.
Гервез снова посмотрел на меня.
— Пусть будет Георгий.
Несколько мгновений мы молчали.
— Оставь Матфея, — повторил я. — Сначала проверим вес.
— Рено говорит, что его обсчитали.
— Матфей говорит, что нет.
— Матфей — пекарь.
— И?
— А Рено — рыцарь.
Он сказал это без нажима, словно напомнил мне нечто очевидное.
— Рыцари не ошибаются?
— Ты действительно думаешь, что Рено станет лгать из-за двух безантов?
— Я думаю, что Рено может ошибаться.
— А пекарь, конечно, не может.
— Может. Поэтому я и предлагаю проверить.
Гервез некоторое время смотрел на меня.
— Ты странно выбираешь, кому верить, де Нантес.
— Я пока никому не верю.
— Это я и сказал.
Он повернулся к сержанту.
— Выведите его.
— Нет.
На этот раз Гервез даже не повысил голоса.
— Это не твои люди.
— Матфей тоже не твой.
— Мой человек предъявил ему обвинение.
— И потому ты можешь его выпороть?
— Потому я могу добиться ответа.
— Плетями?
— Обычно люди после них вспоминают быстрее.
Марко рядом со мной едва заметно переступил с ноги на ногу.
Я понимал, что надо было остановиться. Послать за гирями. Позвать городского старшину. Позвать Сент-Омера, если потребуется. Сделать всё то, чему меня последние месяцы так старательно учили.
Вместо этого я сказал:
— Попробуй.
Гервез прищурился.
— Что?
— Попробуй его вывести.
Сержант отпустил Матфея.
Не потому, что я приказал. Он просто понял, что происходящее перестало быть спором с пекарем.
— Де Нантес, — произнёс Гервез, — ты опять забыл, насколько малы твои владения.
— А ты опять слишком далеко от Галилеи.
Марко тихо выдохнул.
Кажется, именно в этот момент он окончательно понял, что домой мы быстро не уедем.
Гервез сделал шаг ко мне.
— Я решаю дело между моим человеком и торговцем.
— Нет. Ты собираешься выпороть человека, потому что тебе лень проверить гири.
— Я верю своему человеку.
— Я тоже.
Я кивнул на Георгия.
Гервез посмотрел на него.
— Это не одно и то же.
Вот теперь Георгий поднял голову.
Я тоже услышал эту фразу.
Но прежде чем успел ответить, Рено — тот самый молодой рыцарь с широкой физиономией — сказал:
— Господин, сколько можно слушать эту сирийскую свору?
Георгий повернулся к нему.
— Мой отец не вор.
— Я с тобой не разговариваю.
— Вы назвали его вором.
— Закрой рот.
— Он не вор.
Рено шагнул ближе.
— Закрой рот, сирийская шавка. Все вы одинаковые.
Георгий ударил его между глаз.
Удар получился прекрасный.
Рено отлетел назад, наткнулся на корзину с хлебом и рухнул вместе с ней.
На несколько мгновений стало совершенно тихо.
Георгий посмотрел на меня.
— Простите, господин.
— Георгий…
Договорить я не успел.
Товарищ Рено бросился вперёд. Один из моих сержантов перехватил его за плечо. Тот развернулся и ударил его локтем. Марко попытался втиснуться между ними, получил толчок в грудь и толкнул в ответ уже значительно сильнее. Помощник Матфея решил, что это подходящий момент вступиться за хозяина, и схватил одного из людей Гервеза за пояс.
Кто-то опрокинул корзину.
Матфей закричал.
— Стоять! — заорал я.
Почти одновременно Гервез крикнул:
— Назад!
Никто нас не послушал.
Я схватил одного из своих людей за ворот и оттащил от сержанта Гервеза. В следующую секунду получил кулаком по скуле и ответил прежде, чем успел рассмотреть, кто меня ударил. Человек исчез между мешками. Слева раздался треск дерева.
Матфей издал вопль.
— Что? — крикнул я Георгию.
— Стол, господин!
— Что стол?
— Он говорит, это был хороший стол!
На мгновение мне показалось, что драку всё-таки удастся остановить.
Потом кто-то вытащил меч.
Я до сих пор не знаю кто.
Сталь блеснула над головами. Человек держал клинок скорее для угрозы, чем для удара, но в тесной пекарне это было почти одно и то же. Я выхватил свой и отбил его в сторону. Кто-то вскрикнул. На рукаве одного из сержантов появилась кровь.
— Мечи убрать! — рявкнул Гервез.
Я толкнул вооружённого человека назад.
Кто-то налетел на меня сбоку.
Я развернулся.
Передо мной оказался Гервез.
Мы оба держали мечи.
— Убери, — сказал он.
— Скажи своим сделать то же самое.
— Я уже сказал.
— Плохо слушаются.
— Твои лучше?
В другое время я, возможно, даже оценил бы вопрос.
Не помню, кто ударил первым.
Наверное, Гервез всю жизнь считал, что я.
Я всю жизнь считал обратное.
Наши клинки встретились с таким звоном, что на мгновение перекрыли весь шум пекарни. Я ударил снова. Гервез отвёл меч и ответил сразу, коротко, без широкого замаха.
Мне пришлось отступить.
Первый его удар заставил меня сделать шаг назад.
Второй объяснил, что первый не был случайностью.
До того утра я считал Гервеза прежде всего человеком неприятным, высокомерным и слишком уверенным в собственном месте в мире. Мне почему-то не приходило в голову, что всё это совершенно не мешает ему прекрасно владеть мечом.
Он атаковал ещё раз. Я отвёл клинок, шагнул в сторону и ударил снизу. Теперь отступил он. Мы оказались возле опрокинутого стола, вокруг которого было слишком мало места. Гервез попробовал вытеснить меня плечом, я ответил тем же, стол поехал по полу.
Матфей снова закричал.
На этот раз переводить не требовалось.
Мы разошлись на шаг.
Гервез тяжело дышал.
Я тоже.
В его взгляде уже не было того ленивого раздражения, с которым он встретил меня возле прилавка.
Подозреваю, в моём тоже.
Он пошёл вперёд. Я встретил его клинок почти у гарды. Мы оказались совсем близко.
Ещё один удар.
Ещё один.
И тут с улицы раздалось:
— Именем короля!
Никогда ещё эти слова не звучали для меня столь своевременно.
В пекарню вошли люди городской стражи, а вместе с ними сержант, которого я видел при Сент-Омере. Кто-то всё-таки успел побежать за помощью. Он остановился на пороге и некоторое время просто смотрел.
Я попытался увидеть помещение его глазами.
Один стол лежал на боку. Второй был сломан. Хлеб валялся на полу. У Рено кровь шла из носа. У одного из моих людей была рассечена губа, у человека Гервеза — рука. Марко почему-то держал табурет. Матфей стоял посреди всего этого и, судя по выражению лица, всерьёз размышлял, нельзя ли выгнать из Иерусалима всё латинское рыцарство разом.
Мы с Гервезом держали обнажённые мечи.
Сержант медленно перевёл взгляд с него на меня.
— Господа.
Мы убрали клинки.
— Господин де Сент-Омер желает знать, что происходит.
Гервез указал на Матфея.
— Этот человек обсчитал моего рыцаря.
Я посмотрел на него.
— Ты всё ещё в этом уверен?
— Да.
Разбирательство заняло значительно больше времени, чем сама драка. Гервеза никто не собирался тащить к Сент-Омеру как провинившегося мальчишку: он был человеком Гуго де Фокамберга, и потому известие отправили также господину Галилеи. Нас развели, людей разоружили, раненых осмотрели, а Матфею наконец позволили собрать хлеб с пола и подсчитать ущерб, который с каждой минутой становился всё больше. Когда он понял, что платить будут рыцари, выяснилось, что один из сломанных столов, по-видимому, принадлежал ещё его деду.
К полудню в одной из комнат неподалёку от королевского двора сидели два Гуго, два молодых рыцаря, писец, новый переводчик и человек с рынка, которого привели вместе с набором гирь.
Гуго де Сент-Омер сидел напротив меня.
Гуго де Фокамберг — напротив Гервеза.
Я встречался с господином Галилеи и раньше, но редко видел его настолько мрачным. Это был крепкий мужчина лет сорока с небольшим, с короткими тёмными волосами и густой бородой, привыкший скорее к седлу и лагерю, чем к подобным разбирательствам.
Первым заговорил он.
— Из-за чего?
Гервез указал на писца.
— Он выясняет.
Фокамберг посмотрел на меня.
— А ты?
— Тоже жду.
Сент-Омер закрыл глаза.
Писец кашлянул.
Истина оказалась одновременно сложной и совершенно нелепой. Рено действительно договорился о покупке определённого количества хлеба и сухарей. Матфей действительно согласился на названную цену. Но переводчик передал название одной местной меры словом, которым франки обычно называли другую. Кроме того, часть сухарей ещё оставалась в заднем помещении, а стоимость мешков одна сторона включала в расчёт, другая считала отдельно.
Никто никого не обманывал.
Никто даже не пытался.
Фокамберг выслушал объяснение до конца.
— Какова разница?
Писец посмотрел в записи.
— Два безанта, господин.
Сент-Омер медленно повернул голову ко мне.
— Два безанта?
— И семь дирхамов, — уточнил писец.
Фокамберг потёр бороду.
— Семь дирхамов важно не забыть.
На этот раз мне пришлось опустить глаза.
Гервез смотрел на писца.
— Значит, Матфей не вор, — сказал я.
— Значит, переводчик ошибся, — ответил Гервез.
— И Матфея едва не выпороли.
Он посмотрел на меня.
— Но не выпороли же.
— Потому что я приехал.
— Если тебе так приятнее думать.
Я почувствовал, как снова начинаю злиться.
Сент-Омер заметил это раньше меня.
— Ансель.
Одного имени хватило.
Фокамберг повернулся к Гервезу.
— А тебе, прежде чем снова велеть кого-нибудь пороть, советую хотя бы узнать, за что.
Гервез кивнул.
— Да, господин.
Никакого раскаяния на его лице я не увидел.
Не думаю, что он считал себя жестоким. Вероятно, именно это раздражало меня сильнее всего.
Остальное было проще. Пять человек получили раны и ушибы, один сержант — довольно глубокий порез руки. Королевский мир нарушили. Матфею следовало полностью возместить хлеб, мебель и посуду. Расходы поделили между нашими людьми. Человека, первым вытащившего меч, нашли — им оказался один из сержантов Гервеза, уверявший, что хотел только прекратить драку. Фокамберг сообщил, что даст ему достаточно времени обдумать разницу между прекращением драки и вытаскиванием меча в переполненной пекарне.
После общего разбирательства Фокамберг увёл Гервеза.
Сент-Омер оставил меня.
Он некоторое время молчал.
Я тоже.
— Ты приехал за хлебом.
— Да.
— И достал меч.
— Не сразу.
Гуго посмотрел на меня.
— Это должно меня утешить?
— Нет.
— Хорошо.
Он встал и подошёл к окну.
— Гервез был неправ.
— Знаю.
— Не радуйся. Ты тоже.
Я промолчал.
— Ты вмешался, потому что пекарь — отец Георгия.
— Да.
— Если бы это был другой пекарь?
Я хотел ответить сразу.
Не получилось.
Гуго дождался.
— Не знаю.
— Вот это и запомни.
— Что?
— Сегодня тебе повезло оказаться правым.
Я нахмурился.
— Он собирался выпороть невиновного человека.
— Да.
— И?
— И если хочешь мешать людям вроде Гервеза пороть невиновных, научись сначала доказывать, что они невиновны.
Я посмотрел на него.
— Это всё?
— Нет. Ты оплатишь половину ущерба Матфею.
— Конечно.
— Из собственных денег.
— Гуго…
— Из собственных.
— Хорошо.
— И поговоришь с Георгием.
Я кивнул.
У двери он остановил меня ещё раз.
— Ансель.
— Что?
— В следующий раз, когда решишь исправлять нравы франкского рыцарства, постарайся не начинать с пекарни.
— Я ничего не исправлял.
— Тем хуже.
Георгия я нашёл возле пекарни. Наши люди уже снова седлали лошадей. Лейла ждала чуть дальше; ей кто-то успел рассказать произошедшее, и по тому, как она на меня смотрела, я понял, что разговор о моём поведении ещё не закончен. Матфей ходил между сломанными столами и подсчитывал потери.
Георгий стоял возле двери.
Костяшки правой руки у него распухли.
— Ты не должен был его бить.
— Да, господин.
— Особенно при мне.
— Да, господин.
— Ты мой оруженосец. Если ты начинаешь драку, отвечаю за неё я.
— Да, господин.
— Если подобное повторится, сначала смотри на меня.
— Да, господин.
Я выдержал паузу.
— Хорошо попал?
Георгий поднял глаза.
— Да, господин.
— Я видел.
Он попытался не улыбнуться.
Не получилось.
Когда мы уже собирались уезжать, я снова увидел Гервеза. Его люди выводили лошадей на улицу. Фокамберг куда-то уехал, и несколько мгновений мы стояли достаточно близко, чтобы невозможно было сделать вид, будто не заметили друг друга.
Гервез первым нарушил молчание.
— Твой сириец сломал Рено нос.
— Мой оруженосец.
Он посмотрел на Георгия.
— Пусть будет оруженосец.
— Его зовут Георгий.
Гервез перевёл взгляд обратно на меня.
— Ты очень к этому привязан.
— К чему?
— К словам.
— Иногда они имеют значение.
— Иногда.
Он взял поводья.
Я думал, разговор закончен, но Гервез задержался.
— В следующий раз держи своего человека лучше.
— В следующий раз твой человек пусть лучше держит язык.
Лицо Гервеза стало жёстче.
— Вот поэтому мы с тобой и не понимаем друг друга, де Нантес.
— Возможно.
— Ты думаешь, дело в том, что он сказал.
— А ты?
Гервез пожал плечами.
— Я думаю, твой оруженосец ударил рыцаря.
Он вскочил в седло.
Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Тогда я ещё не сумел бы объяснить, почему последняя его фраза беспокоила меня больше всего произошедшего утром. Гервез не сказал ничего особенно страшного. Для многих наших людей он вообще сказал бы нечто совершенно очевидное.
Наверное, именно поэтому я её и запомнил.
Мы забрали хлеб и наконец выехали из Иерусалима.
Матфею оплатили столы, посуду и испорченный товар. Раненые выздоровели. Рено ещё несколько недель носил на лице след кулака Георгия.
Что касается двух безантов и семи дирхамов, из-за которых всё началось, их в конце концов тоже заплатили.
Кто именно — я так и не запомнил.
