«Я долго считал, что молчание пленника означает его верность товарищам. Позднее понял: иногда человек молчит не потому, что ему нечего сказать, а потому, что каждое произнесённое слово может стоить кому-то жизни. И не всегда той, которую он хотел бы сохранить».
Из «Записок Анселя де Нантеса».
Другие части цикла
На следующее утро я проснулся с такой болью в груди, словно всю ночь на мне просидел Хакон. Место, куда угодил метательный нож, распухло и приобрело неприятный багровый оттенок. Железная пластина выдержала удар, но от этого мне было ненамного легче. Правое колено тоже напоминало о вчерашней прогулке по крышам, а на ладони обнаружилась глубокая ссадина, полученная, когда я пытался удержаться на скользкой черепице. Лейла осмотрела меня ещё вечером и выразила своё мнение о людях, которые в двадцать пять лет продолжают лазить по крышам, вместо того чтобы заниматься делами, приличествующими их положению. Утром она повторила его, добавив, что в следующий раз прикажет зашить железные пластины не только в жилет, но и в штаны.
— Это будет неудобно, — заметил я.
— Зато ты наконец перестанешь прыгать.
— Я не прыгал. Я спускался.
— С крыши.
— Именно.
Лейла посмотрела на меня так, что продолжать спор я не решился. Маленькая Мария спала у неё на руках, а Жофруа, сидевший на ковре, старательно пытался привязать деревянный меч к поясу. Увидев, что я собираюсь уходить, сын немедленно поднялся.
— Отец, ты опять будешь драться?
— Надеюсь, сегодня нет.
— А вчера победил?
— Можно сказать и так.
— А кого?
Я задумался. Объяснять четырёхлетнему мальчику, кто такие низариты и почему они убивают людей, не хотелось.
— Одного очень упрямого человека.
— Как дядя Хакон?
Лейла рассмеялась, а я невольно улыбнулся.
— Нет, Жофруа. Дядя Хакон гораздо упрямее.
Сын удовлетворённо кивнул, словно получил исчерпывающее объяснение. Я поцеловал Лейлу, коснулся губами лба дочери и вышел из дома. Вчерашний вечер закончился удачей, которой мы добивались почти месяц. В цитадели сидел человек, непосредственно причастный к убийствам и покушениям. Но радости я почему-то не испытывал. Напротив, чем больше думал о его спокойствии, тем сильнее подозревал, что мы поймали лишь одного из многих и что остальные уже знают о случившемся.
Пленника поместили в небольшую комнату нижнего этажа цитадели. Это была не темница в привычном понимании, а бывшая кладовая с толстыми каменными стенами, узким окном под потолком и единственной дверью. Мы убрали оттуда всё лишнее, оставив деревянную лежанку, стол и кувшин с водой. Двое солдат стояли снаружи, ещё двое находились в соседнем коридоре. Карл де Монсе лично проверил запоры и назначил людей, которых знал не первый год. Я велел не оставлять пленника одного с лекарем, слугой или кем-либо из посетителей. После того, что произошло с Абдаллой, не было никакой уверенности, что его собственные товарищи не попытаются заставить его замолчать навсегда.
Лекарь встретил меня возле двери. Это был пожилой сириец, лечивший половину наших солдат и неизменно недовольный тем, что рыцари предпочитают сначала получать раны, а уже потом спрашивать совета.
— Как он? — спросил я.
— Лучше, чем заслуживает человек, которому ударили топором по голове.
— Обухом.
— Для головы это небольшая разница. Но кости целы, зрачки одинаковые, рвоты не было. Рана на плече неглубокая. Если не начнётся жар, поправится.
— Разговаривать может?
— Уже разговаривает. Вчера спросил, кто его ударил. Я сказал, что не знаю. Он ответил, что хотел бы поблагодарить этого человека за умеренность.
Я невольно усмехнулся.
— Значит, голова у него действительно крепкая.
— Крепкая, — согласился лекарь. — А вот что внутри неё, мне совершенно не нравится.
Пленник сидел на лежанке, опираясь спиной о стену. На нём была чистая туника, раненое плечо перевязали, а руки оставили свободными, хотя ноги удерживала короткая цепь. Перед ним стояли хлеб, миска с чечевицей и вода. Увидев меня, он отложил кусок хлеба и приветливо кивнул.
— Доброе утро, сир Ансель. Надеюсь, ваша грудь чувствует себя лучше моей головы.
— Благодарю за заботу.
— Не стоит. Вы обеспечили мне кров, пищу и лекаря. Было бы невежливо не поинтересоваться вашим здоровьем.
Я сел напротив. Возле двери остались Георгий и один из людей Карла. Пленник заметил их, но не проявил особого интереса.
— Начнём с простого, — сказал я. — Как тебя зовут?
— Юсуф.
— Фамилия? Имя отца?
— Ибн Абдаллах.
— Юсуф ибн Абдаллах?
— Если вам удобно.
— А если неудобно?
— Могу назвать другое имя.
Я некоторое время смотрел на него. Он отвечал совершенно серьёзно, хотя в уголках глаз пряталась усмешка.
— Сколько у тебя имён?
— Столько, сколько необходимо.
— Значит, настоящее ты мне не скажешь?
— А что изменится, если скажу? Вы станете лучше спать?
— Я смогу узнать, откуда ты родом.
— Из Сирии. Это правда. Видите, мы уже продвинулись.
— Из какого города?
— Я бывал во многих.
— Алеппо?
Он пожал плечами.
— Прекрасный город. Вы там бывали?
— Нет.
— Тогда советую посетить. Там замечательные рынки, хорошие мастера и люди, которые умеют ценить умную беседу.
— Ты оттуда?
— Я сказал лишь, что советую его посетить.
Я понял, что обычным способом мы далеко не продвинемся. Пленник охотно отвечал на вопросы, но каждый ответ оказывался устроен так, что не сообщал почти ничего. Он не пытался изображать невиновного, не просил пощады и даже не отрицал своей причастности к происходившему. Однако стоило разговору коснуться конкретных имён, мест или поручений, как он превращался в любезного торговца, который готов часами рассуждать о достоинствах сирийских городов.
— Ты понимаешь, что находишься в моей власти? — спросил я.
— Разумеется.
— И это тебя не тревожит?
— А должно?
— Я могу приказать тебя повесить.
— Можете, сир Ансель. Но тогда вы так и не узнаете, зачем мы пришли в ваш город.
— А если я оставлю тебя в этой комнате на несколько месяцев?
— Мне будет скучно. Хотя здесь лучше, чем в некоторых постоялых дворах, где приходилось ночевать.
— Ты уверен, что твои товарищи придут за тобой?
Впервые за всё время разговора он перестал улыбаться. Не испугался, не нахмурился, а просто посмотрел на меня внимательнее.
— Я не жду, что кто-нибудь придёт за мной.
— Почему?
— Потому что это было бы неразумно.
— Значит, они оставят тебя здесь?
— Каждый человек отвечает за порученное ему дело.
— И твоё дело состояло в том, чтобы убить меня?
— Вчера у нас была возможность поговорить. Разве этого недостаточно?
Я поднялся. Он проводил меня взглядом, не пытаясь продолжить беседу.
— Мы ещё увидимся, Юсуф.
— Буду рад, сир Ансель. Если позволите, в следующий раз принесите немного фруктов. После удара вашего друга у меня пропал аппетит к чечевице.
За дверью Георгий не выдержал и тихо фыркнул. Я бросил на него взгляд, но сам едва удержался от улыбки. Пленник услышал нас и, кажется, остался доволен.
В кабинете меня ждал брат Бенедикт. На столе уже лежали записи о прежних убийствах, показания свидетелей и небольшой кожаный мешочек, найденный у пленника. Рядом сидел Абу Мансур аль-Аскалани. После покушения на Юханну мы вновь усилили его охрану, и теперь учёный передвигался по городу только в сопровождении двух солдат. Это явно тяготило его, но спорить он перестал.
— Что удалось узнать? — спросил Бенедикт.
— Он предпочитает имя Юсуф ибн Абдаллах. Утверждает, что родом из Сирии, любит Алеппо и не против фруктов на завтрак.
Бенедикт тяжело вздохнул.
— Значит, ничего.
— Пока ничего.
Абу Мансур задумчиво погладил бороду.
— Вы ожидали, что он назовёт вам имена товарищей?
— Надеялся хотя бы услышать настоящее имя.
— Он может не знать настоящих имён многих людей, с которыми работает. Не думайте, что все они собираются за одним столом и обсуждают свои дела.
— Тогда как они получают приказы?
— Через людей, которым доверяют. Иногда через проповедников, иногда через посланников. Но не всякий проповедник становится убийцей, и не всякий человек, сочувствующий их учению, знает о подобных делах. В этом и состоит трудность.
Я показал ему мешочек. Внутри лежали несколько мелких монет, узкая полоска ткани и маленький свёрток, перевязанный ниткой. Лекарь уже проверил содержимое и обнаружил сухую ароматную смолу. Никакого письма или тайного знака, который можно было бы сразу распознать, там не оказалось.
— Узнаёте что-нибудь? — спросил я.
Абу Мансур внимательно осмотрел вещи.
— Обычные предметы. Не ищите тайну в каждой нитке, сир Ансель. Люди, занимающиеся тайными делами, тоже носят при себе деньги и лекарства.
— Хотелось бы найти хоть что-то необычное.
— Тогда поговорим с ним.
Пленник встретил Абу Мансура без прежней улыбки. Он выпрямился на лежанке и несколько мгновений внимательно рассматривал гостя.
— Мир вам, — произнёс учёный по-арабски.
— И вам мир, — ответил тот.
Дальше они заговорили быстро, и мне пришлось попросить Абу Мансура переводить хотя бы основные слова. Я достаточно понимал разговорную речь местных жителей, чтобы вести торговые дела и отдавать распоряжения, но богословские споры оставались для меня тёмным лесом. Пленник, впрочем, охотно перешёл на более простой арабский, когда понял, что я намерен следить за беседой.
— Вы считаете себя человеком веры, — сказал Абу Мансур. — Но убиваете тех, кто не причинял вам зла.
— Вы не знаете, какое зло они причиняли.
— Юсуф ибн Салих торговал зерном.
— И через него проходили сведения, которыми пользовались наши враги.
— Кто ваши враги?
— Те, кто мешает истинному делу.
Абу Мансур покачал головой.
— Такими словами можно оправдать любое убийство.
— Любое убийство оправдывают словами, — спокойно ответил пленник. — Франки говорят о воле Бога, когда берут города. Турки говорят о защите веры, когда идут на франков. Правители говорят о порядке, когда казнят своих противников. Почему же только нам запрещено объяснять свои поступки?
Я вмешался:
— Потому что вы нападаете на людей, которые даже не знают, что стали вашими врагами.
— Разве правитель Хомса знал, сколько людей желают ему смерти?
Абу Мансур резко поднял голову.
— Джанах ад-Давла?
Пленник посмотрел на него.
— Вы слышали это имя.
— Его слышали многие. Он был убит в мечети три года назад.
— Во время молитвы, — уточнил пленник. — Среди собственных людей. С охраной, которая считала его недосягаемым.
— Его убийцы тоже погибли, — сказал Абу Мансур.
— Да. Но Джанах ад-Давла не вернулся к власти. А люди, пославшие убийц, продолжили своё дело.
Я посмотрел на учёного.
— Объясните.
— Джанах ад-Давла правил Хомсом, — ответил Абу Мансур. — В 1103 году его убили во время пятничной молитвы. Нападавших связывали с низаритами, действовавшими из Алеппо. Говорили, что за ними стоял проповедник по имени аль-Хаким аль-Мунаджжим, человек, которого называли врачевателем и астрологом.
Пленник слушал, не перебивая.
— Значит, — сказал я, — несколько человек вошли в мечеть и убили правителя?
— Именно.
— И это вы называете победой?
— А разве это не победа? — спросил пленник. — Сколько воинов потребовалось бы, чтобы взять Хомс? Сколько лет пришлось бы осаждать его стены? А несколько человек изменили судьбу города за одно утро.
— Они изменили её для мёртвого человека, — ответил я. — Но не построили ничего взамен.
— Вы уверены?
Я хотел возразить, но Абу Мансур поднял руку.
— Вы слишком охотно говорите о Хомсе, — заметил он. — Почему?
Пленник посмотрел на него и снова улыбнулся.
— Потому что это известно всем. Я не сообщил вам ничего, чего нельзя услышать на рынке в Алеппо.
И тут я понял, что он действительно тщательно выбирает слова. Рассказ о Хомсе мог казаться откровением, но не выдавал ни одного живого сообщника. Он говорил о давно погибших людях и событиях, которые обсуждали уже несколько лет. Мы узнавали, как мыслит наш противник, но по-прежнему не знали, где искать его товарищей.
Когда мы вышли, Абу Мансур выглядел мрачнее обычного.
— Он убеждён в том, что делает, — сказал учёный.
— Это я заметил.
— Нет, сир Ансель. Вы пока не вполне понимаете. Он не просто готов умереть. Он считает, что его смерть ничего не изменит, если дело продолжится. Угроза казни для такого человека не имеет того значения, на которое вы рассчитываете.
— Значит, будем искать другое средство.
— Какое?
— Пока не знаю.
В тот же день Хакон пришёл ко мне с вопросом, который, как выяснилось позднее, оказался полезнее всех наших утренних разговоров.
— Ансель, зачем он вообще позвал тебя на склад?
Я отложил пергамент.
— Чтобы убить. По крайней мере, попытался.
— Тогда почему не напал сразу?
— Хотел поговорить.
— О чём?
— Об Иерусалиме. О том, что они делают в Акре. О своих взглядах на власть.
Хакон нахмурился.
— Он заманил тебя в приготовленную ловушку, мог ударить ножом, пока ты стоял перед ним, но вместо этого болтал о каких-то старых делах?
— Примерно так.
— И ты считаешь это разумным?
Я пожал плечами.
— Возможно, ему хотелось вывести меня из себя.
— Возможно. А возможно, ему требовалось, чтобы ты некоторое время был занят.
Я посмотрел на него.
— Продолжай.
— Ты сам говорил, что он знал о твоей охране. Значит, понимал, что вокруг склада будут наши люди. Хакон, Пьетро, Марко, Георгий — все следили за одним местом. А Карл держал поблизости резерв. Получается, мы собрали лучших людей, чтобы охранять встречу с человеком, который заранее приготовил путь отхода.
— Ты думаешь, он отвлекал нас?
— Я думаю, что хороший враг редко делает только одно дело, когда может сделать два.
Я поднялся и подошёл к карте города. Старые склады находились возле рынка, неподалёку от улиц, ведущих к восточным воротам. Пока мы занимались пленником, через эти ворота продолжали проходить караваны, а в гавани грузили корабли.
— Надо проверить, кто покинул город вчера и сегодня, — сказал я.
— Уже приказал Пьетро заняться воротами, а Марко — гаванью.
Я обернулся.
— Когда?
— Утром. Пока ты разговаривал со своим новым другом.
— И почему сразу не сказал?
— Хотел сначала услышать, что он тебе рассказал.
— Почти ничего.
— Вот и мне показалось, что дело не в разговоре.
К вечеру Бенедикт принёс первые сведения. Я велел собрать в кабинете Пьетро, Марко и Георгия. Хакон уже находился там, устроившись возле окна с таким видом, словно всё происходящее его совершенно не касалось.
— За последние два дня город покинули несколько торговых караванов, — начал Бенедикт. — В этом нет ничего необычного. Но один из них вызывает вопросы.
— Какой? — спросил я.
— Караван купца Халила ибн Салима. Он собирался отправиться на север только через четыре дня, однако вышел вчера утром, ещё до встречи на складе. В документах указано, что вёз ткани, масло и сушёные фрукты.
— И что необычного?
— Он не забрал часть оплаченного товара. Кроме того, вместе с ним уехали трое людей, которых раньше в его караване не видели.
Пьетро положил на стол небольшой лист пергамента.
— Привратник у восточных ворот запомнил одного из них. Молодой мужчина с перевязанным плечом. Сказал, что упал с мула.
Я сразу вспомнил покушение на Юханну. Один из наших солдат тогда ранил нападавшего именно в плечо.
— Глаза? — спросил я.
— Привратник не обратил внимания. Зато сказал, что человек держался отдельно от остальных и почти не разговаривал.
— Кто поручился за него?
— Сам Халил.
Марко продолжил:
— А я проверил людей, которых мы наблюдали возле гавани. Один из них исчез из своего жилища. Соседи утверждают, что уехал к родственникам в Тир, но никто не видел, как он покидал город. В его комнате нашли пустой сундук и следы сожжённых бумаг.
— Что-нибудь осталось?
— Несколько обрывков. Бенедикт уже смотрит.
Монах кивнул.
— Пока ничего полезного. Но я заметил ещё одну странность. Из конторы посредника, который работал с Халилом, исчезли записи о нескольких перевозках за последние месяцы. Остальные книги остались на месте.
— Значит, забрали не всё подряд, — сказал я.
— Именно.
Георгий, до этого молчавший, поднял голову.
— Сир Ансель, а ведь они могли знать, что мы собираемся проверить эти книги.
— Откуда?
— Мы расспрашивали людей на рынке. Спрашивали о складах, караванах, приезжих. Если кто-то наблюдал за нами, он мог понять, куда ведёт расследование.
Я посмотрел на карту. Последние недели мы считали, что постепенно сужаем круг поисков. Теперь выяснялось, что противник, возможно, наблюдал за нами с не меньшим вниманием.
— Когда Халил вышел из города? — спросил я.
— Вчера, незадолго после восхода солнца, — ответил Пьетро.
— А приглашение на склад я получил позавчера вечером.
Хакон медленно кивнул.
— Вот и получается, что твой знакомый мог знать: его люди уже уходят. Ему оставалось только убедиться, что ты не бросишься следом слишком рано.
— Но он не мог знать, что мы обязательно придём.
— Не мог. Зато мог рассчитывать. Ты ведь не из тех, кто оставляет подобные приглашения без ответа.
Я не стал спорить. Хакон был прав.
Мы продолжали разбирать сведения до позднего вечера. Выяснилось, что Халил ибн Салим прежде не вызывал никаких подозрений. Он торговал между Акрой, Тиром и северными городами, исправно платил пошлины и пользовался хорошей репутацией. Бенедикт даже нашёл его имя среди купцов, которые год назад пожертвовали деньги на ремонт городского колодца. Несколько раз Халил выступал поручителем за других торговцев. Это был именно тот человек, которого никто не стал бы искать среди участников тайного заговора.
— Возможно, он вообще не знает, кого вёз, — заметил Марко.
— Возможно, — согласился я. — Но почему тогда ушёл раньше срока и оставил оплаченный товар?
— Мог получить выгодное предложение.
— Тогда найдём того, кто его сделал.
Я велел собрать все сведения о караване, не объявляя Халила преступником. Пока у нас были только подозрения. Купец мог оказаться пособником, запуганным человеком или просто неудачливым торговцем, чьи дела совпали с нашими поисками. Но связь между его поспешным отъездом и событиями последних дней выглядела слишком заметной, чтобы её игнорировать.
На следующее утро я снова спустился к пленнику. На этот раз взял с собой только Георгия и Бенедикта. Юсуф сидел у окна и пытался поймать ладонью узкую полоску солнечного света, падавшую на каменный пол. При нашем появлении он обернулся.
— Сир Ансель. Вы принесли фрукты?
— Нет. Зато принёс новости.
— Надеюсь, хорошие.
— Для некоторых людей — не очень.
Я сел напротив него и некоторое время молчал. Он терпеливо ждал.
— Вчера мы говорили об Алеппо, — начал я. — Ты назвал его прекрасным городом.
— И не изменил своего мнения.
— Там, вероятно, немало хороших купцов.
— Несомненно.
— Например, Халил ибн Салим.
Пленник не изменился в лице.
— Имя довольно распространённое.
— Этот Халил вчера покинул Акру. Раньше, чем собирался. И увёз с собой нескольких необычных спутников.
— Купцы часто берут попутчиков.
— Один из них был ранен в плечо.
— Дороги опасны.
— Особенно если незадолго до отъезда пытался зарезать Юханну аль-Акри.
Юсуф посмотрел на меня. Улыбка не исчезла, но теперь она казалась несколько натянутой.
— Вы делаете слишком смелые выводы.
— Возможно. Поэтому я и проверяю.
— У вас есть доказательства?
— Пока не все. Но у меня есть книги городских пошлин, показания привратников, записи о товарах и люди, которые умеют читать. А ещё достаточно солдат, чтобы задавать вопросы тем, кто остался.
Пленник медленно опустил взгляд на свои руки.
— Вы считаете, что поймали важную нить.
— Считаю, что нашёл человека, который торопился уехать.
— Люди часто торопятся.
— Не тогда, когда оставляют товар, за который уже заплатили.
Он снова посмотрел на меня. На этот раз я заметил то, чего не видел раньше: короткое, почти незаметное движение бровей. Не страх и даже не удивление. Скорее досаду человека, который обнаружил, что его противник понял больше, чем предполагалось.
Я решил продолжить.
— Знаешь, в чём ваша ошибка, Юсуф? Вы привыкли, что люди боятся ваших ножей. Что они оглядываются на улицах, запирают двери и перестают доверять соседям. Но я привык считать мешки зерна, телеги на дорогах и деньги, которые купцы платят в казну. Оказывается, от этого тоже бывает польза.
— Вы гордитесь своими счетоводами, сир Ансель?
— Очень. Особенно когда они находят то, что убийцы забыли спрятать.
Он некоторое время молчал.
— И что вы собираетесь делать?
— Искать твоих товарищей.
— Тогда вам придётся искать долго.
— Возможно.
— Вы не понимаете, сколько людей готовы помочь нашему делу.
— А ты не понимаешь, сколько людей в этом городе не хотят, чтобы их соседей убивали на улицах.
Впервые он отвёл взгляд.
Я не стал торопиться. Мне хотелось спросить о караване, о Халиле, о раненом человеке, о тех, кто оставался в Акре. Но я чувствовал, что ещё один вопрос может заставить пленника снова спрятаться за привычными насмешками. Поэтому поднялся.
— Отдыхай, Юсуф. Завтра поговорим снова.
Он посмотрел на меня с явным недоумением.
— И всё?
— Пока всё.
— Вы даже не спросите, куда отправился караван?
— Зачем? Это мне расскажут люди, которые видели, куда он повернул за воротами.
Я направился к двери.
— Сир Ансель, — окликнул он.
Я остановился.
— Вы слишком уверены, что все люди оставляют следы.
— Все оставляют, Юсуф. Просто не все умеют их замечать.
Когда дверь закрылась, Бенедикт тихо произнёс:
— Он испугался.
— Нет, — ответил я. — Он рассердился. И это гораздо интереснее.
Мы поднялись в кабинет. Там уже ждал Хакон, которому я пересказал разговор. Варяг выслушал меня, задумчиво почесал короткую бороду и спросил:
— Значит, он ничего не сказал?
— Ни одного имени.
— Но ты доволен?
— Впервые за два дня.
— Странные у тебя теперь радости.
— Он знает Халила. Не могу доказать, но уверен.
— Тогда надо искать Халила.
— И тех, кто помог ему уйти.
Хакон кивнул.
— Вот теперь мне нравится, как ты думаешь.
Вечером мы собрали небольшой совет. Кроме Хакона и Бенедикта пришли Пьетро, Марко, Георгий и Абу Мансур. Карл де Монсе прислал сведения о караулах и сообщил, что в городе пока спокойно. Юханна поправлялся после ранения, а его люди постепенно возвращались к работе. Купцы вновь открывали лавки, караваны приходили и уходили, и обычная жизнь Акры продолжалась, словно ничего особенного не происходило.
Я разложил перед собравшимися записи последних дней.
— Мы искали убийц, — начал я. — И одного поймали. Но теперь ясно, что за ним стоят другие люди. Они снимают помещения, перевозят товары, передают деньги, дают убежище приезжим и помогают им покидать город. Без этих людей никакая тайная организация не сможет долго действовать.
— Значит, будем хватать всех подозрительных купцов? — спросил Пьетро.
— Нет. Если начнём хватать людей без доказательств, сами сделаем то, чего от нас добиваются. Горожане перестанут доверять власти, а настоящие виновники спрячутся ещё глубже.
Абу Мансур одобрительно кивнул.
— Разумное решение.
— Мы будем искать связи, — продолжил я. — Проверим, кто снимал склады, кто поручался за приезжих, кто оплачивал перевозки и кто встречался с людьми, исчезнувшими после покушений. Бенедикт займётся книгами. Пьетро и Марко — торговыми конторами и караванами. Георгий продолжит сопоставлять описания свидетелей. Хакон проверит караулы и людей, которые могли помогать беглецам.
— А пленник? — спросил Марко.
— Останется под охраной. Никого к нему не допускать. Если кто-то попытается передать ему записку, еду или хотя бы привет, сначала сообщить мне.
— Думаешь, его захотят освободить? — спросил Хакон.
— Не знаю. Но после убийства Абдаллы я не собираюсь проверять, насколько они дорожат своими товарищами.
Бенедикт поднял руку.
— А что делать с Халилом? Если он действительно связан с ними, к нашему возвращению с расспросами он может оказаться уже далеко.
— Отправим людей по дороге на Тир. Не для ареста, а чтобы выяснить, куда он направился. Если его караван повернул на север, будем знать хотя бы это.
— А если он уже ушёл дальше?
— Тогда будем искать тех, кто помог ему собраться. У купца не бывает отъезда без следов. Кто-то нанимал погонщиков, кто-то закупал корм, кто-то грузил товар. И кто-то должен был знать, почему он вдруг решил бросить часть оплаченных тканей.
Мы обсуждали дело ещё долго. Иногда спорили, иногда возвращались к уже сказанному, но постепенно перед нами начала вырисовываться картина, которой прежде не было. Отдельные убийства, исчезновения и странные происшествия связывались не столько именами исполнителей, сколько людьми, обеспечивавшими их работу. Нам ещё предстояло доказать, что эти связи существовали, однако теперь мы хотя бы знали, где искать.
Когда остальные разошлись, Хакон задержался возле двери. Я собирал бумаги со стола, стараясь не обращать внимания на боль в груди.
— Ансель, — сказал он, — ты ведь понимаешь, что теперь они станут осторожнее?
— Понимаю.
— И, возможно, попытаются убрать тех, кто нам помогает.
— Поэтому мы усилили охрану.
— Охрана не спасёт каждого человека.
Я поднял голову. Хакон редко говорил подобные вещи без причины.
— Что предлагаешь?
— Не давать им времени. Пока они думают, что ты занят пленником, надо искать остальных.
— Этим и займёмся.
Он кивнул, но уходить не спешил.
— Знаешь, что меня тревожит больше всего?
— Что?
— Твой пленник не пытался убедить тебя, что невиновен. Он даже не особенно заботился о том, чтобы спасти собственную жизнь. Но когда ты заговорил о караване, ему это не понравилось.
— Я заметил.
— Значит, он больше беспокоится о тех, кто ушёл, чем о себе.
Я посмотрел на карту. От Акры вдоль побережья тянулась дорога к Тиру, дальше к Сидону и Бейруту, а за ними лежали земли, о которых мы пока знали слишком мало. Где-то на этих дорогах двигался караван Халила ибн Салима. Возможно, среди его спутников находился человек, пытавшийся убить Юханну. Возможно, они везли письма или деньги. А может быть, просто уходили от опасности, которую мы создали, поймав одного из их товарищей.
— Завтра начнём с тех, кто остался, — сказал я.
— Значит, снова будем искать убийц?
— Нет, Хакон. Завтра будем искать людей, которые помогают убийцам жить среди нас.
Варяг усмехнулся.
— Это сложнее.
— Знаю.
— И драться придётся меньше.
— Надеюсь.
— Тогда мне это дело уже не нравится.
Он вышел, оставив меня одного.
Я ещё некоторое время сидел над картой. В молодости мне казалось, что самое трудное в войне — найти врага и заставить его принять бой. Под Дорилеем, Антиохией и Рамлой я не раз убеждался, насколько ошибался. Но теперь приходилось учиться другому: враг мог жить за соседней дверью, торговать на рынке, платить пошлины, приветствовать меня при встрече и даже жертвовать деньги на городской колодец. Он мог никогда не держать в руках оружия и при этом быть опаснее человека с кинжалом.
Внизу, за толстыми стенами цитадели, сидел наш пленник. Я не знал его настоящего имени и почти ничего не знал о его жизни. Но одно уже стало ясно: он привык считать себя человеком, который решает чужие судьбы. Теперь ему предстояло узнать, что даже у королевского бейлифа, занятого скучными городскими делами, есть способы испортить чужие планы.
И впервые с начала этой истории мне показалось, что мы наконец перестали идти за убийцами по оставленным ими следам.
Теперь мы собирались искать тех, кто прокладывал им дорогу.
