Кто был главным агентом Абвера в Красной армии и почему его никто не мог найти

Двое американских офицеров подъехали к дому в баварском Уффинге ровно к обеду, который хозяин с женой уже накрывали, и гостей пришлось усадить за стол. Когда с едой было покончено, они объявили, что генералу придётся ехать с ними во Франкфурт. Его усадили в машину и увезли.

Домой Антон Туркул попал только осенью следующего года, и на прощание ему посоветовали рассказывать знакомым, что никакого ареста не было, а были гости и деловые встречи. Свою версию случившегося он записал в 1949 году.

Этот год бывший командир Дроздовской дивизии провёл в Лондоне. Вывезли его туда нелегально и больше месяца допрашивали почти каждый день. Напротив сидели двое: профессор Гилберт Райл, философ с мировым именем, и разведчик Иона Устинов, известный всем под прозвищем Клоп.

Добивались они одного — чтобы Туркул признал себя работником советской разведки. Он не признался, да и признаваться ему было не в чем. Настоящий ответ на эту загадку ни Райл, ни Устинов всерьёз не рассматривали.

Шифровки, на которых держался Восточный фронт

Началось всё четырьмя годами раньше. Весной 1942 года британские дешифровальщики выделили в общем потоке германских радиограмм отдельную линию: София — Вена. Сообщений шло столько, что прочитать успели лишь несколько сотен, но и этого хватило, чтобы схватиться за голову.

География выходила невероятная. Ростов, Новороссийск, Батуми — и тут же Алеппо, Хайфа, Мосул.

С февраля венское отделение абвера разделило поток надвое: всё, что касалось советского фронта, помечалось словом «Макс», ближневосточное — словом «Мориц». Имена взяли из детской книжки Вильгельма Буша про двух шалопаев, которую в Германии читали всем подряд.

Средиземноморскую половину англичане перепроверили первой — там речь шла об их собственном фронте — и выдохнули: подтверждалась меньше десятой части. С «Максом» получилось иначе, его сведения ложились на реальность.

Лондон осторожно дал понять Москве, что где-то в советском тылу сидит информатор высокого уровня. В ответ — равнодушие. Оно-то и запустило версию, прожившую полвека: раз не встревожились, значит, знают; значит, за «Максом» стоит сама Лубянка, которая скармливает немцам подлинные планы и расплачивается за это чужими жизнями, чтобы в нужный момент обмануть по-крупному.

Немцы держались за этот источник крепче, чем англичане могли предположить. В отделе «Иностранные армии Восток», которым руководил Райнхард Гелен, с декабря 1942 по август 1943 года на «Макса» приходилось не меньше половины всей агентурной информации, а в марте 1943-го — 79%.

Похожая доля выходит и по группе армий «Центр»: из примерно 900 агентурных донесений, отложившихся в её разведотделе за полтора года, 360 подписаны «Максом». Ближайшие соперники отставали почти на порядок.

Когда в феврале 1945 года гестапо во второй раз взялось за софийское бюро, заступаться за него пришёл начальник генштаба сухопутных войск Гудериан: по его словам, других источников по Востоку у Германии просто не осталось.

Одноглазый юрист из Мукачева

Человека, который всё это писал, звали Лонгин Ира. Ира — фамилия, а не имя, и происхождение её он объяснял длинной историей про учёных предков. Проверять не стоит труда: знавшие Иру люди говорили, что врал он постоянно, безо всякой корысти, просто так был устроен.

Правый глаз ему разбило в 1919 году в боях под Черниговом, и дальше он ходил со стеклянным. Потом были Галлиполи, Чехословакия, Мукачево.

Юриспруденцию в Праге он изучал, но диплома не получил, что не мешало ему работать юристом и называться адвокатом. Венгерские власти посадили его в будапештскую тюрьму в декабре 1939 года — за панславистскую пропаганду, именно за русскую, не за советскую.

В камере он оказался старшим. Туда же привели венского коммерсанта Рихарда Каудера, попавшегося на торговле визами и взятках чиновникам.

Немецкого Ира почти не знал, русского Каудер не знал вовсе, объяснялись они через пень-колоду, но сокамерника Ира вытянул: тот был в отчаянии и подумывал о петле.

Каудера выпустили в феврале 1940-го, и в Вене его подобрал абвер. Помогло семейное обстоятельство: отец Каудера, военный врач, когда-то на фронте спас жизнь полковнику, который теперь возглавлял венское отделение.

Каудер получил рабочее имя «Клатт» и сразу предложил начальству искать информаторов среди белых эмигрантов. Первым он назвал соседа по камере.

Полковник спросил Иру напрямик: сможет ли тот раздобыть данные по советской авиации? Ира напомнил про действующий пакт о ненападении и тут же добавил, что начнётся война — будет и информация, если только даст добро его шеф. Шефом он называл Туркула, главу эмигрантской организации, в которой состоял.

Заодно он оговорил два пункта. Первый: об источниках его не спрашивают никогда, потому что он за них опасается. Второй: работает он только с Каудером, минуя всех прочих.

В абвере согласились. Туркул к тому времени числился там в чёрном списке как человек, готовый приторговывать сомнительными сведениями, так что лишних вопросов о поездках Иры предпочитали не задавать.

Шесть штук в день

Через несколько недель после начала войны Каудер похвастался Ире первым уловом: болгарские посредники передали ему сообщение какого-то македонца о самолётах на аэродроме под Тбилиси. Двое суток спустя Ира выложил на стол три или четыре собственных донесения. От македонского их было не отличить ни по длине, ни по слогу, ни по содержанию.

За следующий месяц набралось 10, потом счёт пошёл на сотни, а с осени 1941 года бумаги стали приходить каждый день — в среднем по 6 штук. Всего за войну через Иру прошло около 10 000 сообщений: почти 3000 за 1942 год и больше 3500 за 1943-й.

Ни одно из них не опиралось ни на что, кроме воображения.

Сырьём служили газетные сводки: в Софии до 1944 года спокойно продавались и швейцарские, и советские издания. Дальше в ход шло то, что он знал о Красной армии сам: до войны Ира интересовался ею всерьёз.

Не хватало карт — и подробные карты местности он затребовал через Каудера у самого абвера. Абвер прислал.

Стандартное сообщение выглядело всегда примерно одинаково: такого-то числа из такого-то города на такой-то участок фронта переброшены две танковые бригады, стрелковая дивизия, кавалерийская бригада и много артиллерии. Такой размытой конкретики в потоке было около 90%.

На том и держалось: войска к фронту действительно шли, и какая-то доля угадываний неизбежно попадала в цель. Зато когда абвер начал требовать номера соединений, Ира не угадал ни разу.

Почему его не поймали

Ловить его было не на чем. Софийским отделением абвера командовал Отто Вагнер, работавший под именем доктора Делиуса, и он давно мечтал вывести Каудера с Ирой на чистую воду как советских агентов.

За обоими установили наблюдение, радиоэфир в городе прослушивали до последнего писка. Ни одного сеанса связи с Советским Союзом — ни туда, ни оттуда — не поймали ни немцы, ни британцы, которых этот вопрос занимал не меньше.

Донесения рождались за письменным столом, выходить на связь с несуществующим центром Ире было незачем, и провалиться он попросту не мог.

За всю войну он один раз отступил от собственного правила. Случилось это в декабре 1941 года: Ира попросил Каудера навести справки, не оказался ли в плену бывший царский офицер по фамилии Самойлов. Запрос ушёл в Вену.

Через шесть дней Ира сам его отозвал — Самойлов, мол, нашёлся: воевал, был ранен, ногу ампутировали, а теперь ставит школу радистов в Куйбышеве. После этой мелочи сомнений в существовании подпольной сети у абвера не осталось вовсе. Позже Самойлова искали по советским учётам и никого подходящего не нашли.

Сравнить «Макса» немцам было не с чем. Агенты, которых действительно забрасывали в советский тыл, писали ничуть не подробнее: прошла через город стрелковая дивизия, стояли на вокзале два эшелона с танками.

На этом фоне софийские сочинения смотрелись как все прочие. Вдобавок добрая половина настоящих агентов была к тому времени уже раскрыта, перевербована и работала в эфире под диктовку НКВД.

По-настоящему Ира ошибся однажды. Донесение от 3 сентября 1942 года сообщало, что в Серпухове генерал Леонид Петровский сколачивает моторизованные полки и стягивает 1200 танков с артиллерией для участка Калуга — Орёл.

Петровский к тому дню больше года лежал в земле: он погиб при прорыве из окружения в августе 1941-го.

Германская разведка ничего не заметила. Не смутили её ни «маршал Васильев», приехавший в Курск, ни «генерал-лейтенант Бестужев», формировавший там ударную группу, — такого генерала в Красной армии не было вовсе.

Когда советская сторона всё же взялась проверять софийское бюро по существу, точность его сообщений об СССР оценили в 8%. Итог проверки лёг на стол Сталину.

А что же настоящий агент

Александр Демьянов существовал, и радиоигру с ним вели по-настоящему. В бумагах НКВД он проходил как «Гейне». Прадед — Антон Головатый, первый атаман кубанского казачества; отец, казачий есаул, не вернулся с Первой мировой.

К немцам он вышел на лыжах в глухом месте 17 февраля 1942 года. Приняли его безо всякого радушия. Один вопрос ему задавали снова и снова: как он прошёл минное поле?

Демьянов только разводил руками — он и не знал, что там мины. Потом его вывели на расстрел, и в последнюю секунду выяснилось, что это спектакль. За проверками последовала разведшкола, а в ночь на 15 марта его выбросили с парашютом в районе Рыбинска.

Легенда была громкая: в Москве действует монархическое подполье «Престол», а во главе его — поэт Борис Садовской, живший в келье Новодевичьего монастыря и о своей роли не подозревавший. Операцию так и назвали — «Монастырь».

Подполье немцев не увлекло, зато поезда заинтересовали сразу.

Имени «Макс» ему не давали. Абверкоманда 103 стояла в Смоленске и раздавала своей агентуре клички из зоопарка:

• Пчела
• Слон
• Цапля
• Павлин
• Страус
• Пингвин
• Пантера

Демьянову досталось «Фламинго».

Передавал он то, что немцам было нужнее всего: движение эшелонов через Москву. Источником по легенде считался прикормленный человек в наркомате путей сообщения.

Совещаний у Сталина в его радиограммах нет и быть не могло — доступа к такому уровню легенда ему не давала. Первый отчёт абверкоманды о нём, за полтора летних месяца 1942 года, звучит почти обидно: связь держит исправно, а военную ценность имело одно-единственное сообщение.

Дальше дело пошло. Немцы известили агента 18 декабря 1942 года, что он представлен к кресту «За военные заслуги» 2 класса.

27 мая 1943-го он сообщил, что маршал Жуков отбыл из Москвы на Ростов особым поездом, с ним несколько генералов и офицеров, а в составе три платформы с зенитками. На русском тексте этой радиограммы проставлен срок: противник должен получить её не позже 29 мая. Жукова в те дни ждали под Курском.

В августе 1944 года «Фламинго» доложил, что под Березино в лесах прячется окружённая немецкая часть подполковника Шерхорна, больше двух тысяч человек, сдаваться не желает. Части не существовало.

Восемь месяцев в белорусские леса шли грузы — боеприпасы, продовольствие, тёплое обмундирование, медикаменты, — а вместе с ними и люди, которых там же и брали.

Приказом Гитлера от 16 марта 1945 года Шерхорн стал полковником, а 23 марта его наградили Рыцарским крестом.

Приписка на полях

В 1972 году на английском вышли мемуары Гелена. В них приведено донесение «Макса» о военном совете 4 ноября 1942 года: Сталин, дюжина маршалов и генералов, перечень направлений, где до 15 ноября следует ударить, среди них Ржев. Гелен не без гордости замечает, что дальнейшие месяцы эту информацию подтвердили.

В немецком оригинале книги слово «Макс» не встречается ни разу. Оно появилось при переводе, которым занимался Дэвид Ирвинг, и в бумагах переводчика уцелела правка, продиктованная самим Геленом: агента с таким именем не было, «Максом» назывался центр, ведавший агентурой, — и упоминать об этом в книге не следует. Ирвинг оставил как есть.

Ещё через двадцать лет книгу Гелена прочёл Павел Судоплатов, работавший над собственными воспоминаниями. Западные издатели жаловались, что в рукописи мало имён и обстоятельств, знакомых их читателю.

После этого в тексте и появилась связка: агент «Гейне» — он же «Макс», и через него будто бы ушла к немцам правда о готовящемся ударе под Ржевом, а Жуков ничего не знал и заплатил тысячами жизней. Версия разошлась по десяткам книг и статей и живёт до сих пор.

В подлинных бумагах этой связки нет. В многотомном деле «Монастыря» «Гейне» ни разу не назван «Максом».

За первые три недели ноября 1942 года «Фламинго» отправил три радиограммы: про эшелоны с востока, в которых он разглядел туркмен, казахов и узбеков; про танки, идущие через Москву только по ночам; про шесть составов с цементом и колючей проволокой в сторону Калинина.

Где и когда начнётся наступление, разведотдел 9-й армии вычислил сам — по перебежчикам и данным авиаразведки.

Как всё закончилось

На первом же допросе в Лондоне Ира выложил всё как есть: сеть выдумана, донесения он писал сам. Райлу и Устинову такой ответ не подошёл, им нужно было объяснение, укладывающееся в логику.

Убедившись, что расстреливать его не станут, а будут только изводить вопросами, Ира вернулся к рассказу про свою агентурную сеть.

Позже, попав от англичан к американцам, он попробовал эту легенду продать: растянул её на годы и страны, назвал десятка три фамилий своих агентов в СССР и записал в курьеры Марию Захарченко-Шульц, погибшую в 1927 году.

Американцы махнули рукой. Одна фраза из тех допросов осталась в протоколе: шесть лет он работал на Россию под угрозой виселицы и надеется, что когда-нибудь его там назовут национальным героем.

Умер он в Мюнхене в 1987 году. В одной баварской библиотеке хранится книжка о послевоенной встрече ветеранов белых армий, и на снимке в ней он смотрит прямо в объектив. Подпись с его фамилией замазана, и замазал её, судя по всему, он сам.

Демьянова после войны отправили с женой в Париж — ждали, что на неразоблачённого агента абвера кто-нибудь выйдет: немцы, англичане, эмигрантские круги. Не вышел никто.

Он вернулся в Москву, устроился инженером-электриком в научно-исследовательский институт и умер 6 октября 1975 года: сердце отказало, когда он катался на лодке по Москве-реке.

Источник — https://dzen.ru/a/aqT1WhkZIFVAfz5B