Зима 46 года до нашей эры. Дакия. Осада Сармизегетусы застыла в мёртвой точке, а вместе с ней замерзает и надежда Рима на быструю победу. Но даже в самые тёмные месяцы года вершатся судьбы — рождаются наследники, принимаются отчаянные решения, и сами боги вмешиваются в дела смертных…
I. Наследник
Палатка диктатора тонула в полумраке, нарушаемом лишь мерцанием масляных ламп. Гай Юлий Цезарь, отец отечества, диктатор на всю жизнь, сгорбился над столом, покрытым свитками папируса. Его рука, обычно твёрдая при начертании стратегических планов, теперь выводила бесконечные ответы на письма — утомительная работа, которую он обычно поручал рабам. Но осада Сармизегетусы затягивалась, снабжение буксовало, и Цезарь чувствовал, что должен контролировать каждую мелочь.
— Геркулес всемогущий! — вырвалось у него, когда бронзовая ручка выскользнула из пальцев, опрокинув чернильницу. Тёмная жидкость растеклась по столу, словно кровь на поле битвы. Цезарь сжал обожжённую руку — она горела, будто её коснулся сам Везувий.
В этот момент в палатку вошёл Октавий. Худой, бледный, он задыхался после подъёма в гору. Альпийский воздух не щадил его слабое здоровье.
— Дядя, ты звал меня? — голос юноши дрогнул.
Цезарь поднял голову, и на его лице появилась тёплая улыбка.
— А, Гай Октавий! Входи, входи. Не стой как истукан. — Он указал на амфору с вином. — Присоединяйся ко мне. У нас есть о чём поговорить.
Октавий неловко опустился на скамью, стараясь не показать своей слабости.
— Я слышал, ты отлично справляешься с управлением лагерем, — начал Цезарь, наливая вино в две чаши. — Мои легаты в восторге. Говорят, ты обладаешь даром убеждения.
— Я лишь делаю то, что должно, — скромно ответил Октавий, хотя в его глазах мелькнула искра удовольствия.
— Скромность — добродетель, но не в нашем деле, — усмехнулся Цезарь. — Скажи мне честно, племянник: тянет ли тебя к военным подвигам? Или твоя душа лежит к иному?
Октавий помедлил, выбирая слова.
— Я… я не Агриппа, дядя. И не ты. Когда дело доходит до битвы, я полагаюсь на друзей. Мой подвиг при Генуе… — он запнулся, — …был во многом заслугой Агриппы. Он позволил мне присвоить часть славы.
Цезарь рассмеялся — искренне, без насмешки.
— По крайней мере, ты честен. Это редкое качество среди тех, кто жаждет власти. — Он сделал глоток вина. — Знаешь, я наблюдаю за тобой. И вижу не нового Мария, не нового Суллу. Я вижу нечто иное.
— Что же? — с затаённым дыханием спросил Октавий.
— Политический ум. Остроумие. Инстинкт. — Цезарь откинулся на спинку кресла. — Ты умеешь завоёвывать людей не мечом, а словом. Это дар, который ценнее любого военного таланта.
Он достал новый свиток папируса и тростниковое перо.
— Поэтому я решил: пора тебе получить свою первую настоящую должность.
Октавий подался вперёд.
— Какую же?
— Сначала ты завершишь службу как трибун латиклавий в Армении. Сражайся с парфянами, набирайся опыта. Затем, в сорок втором году до нашей эры, вернёшься в Рим.
— А потом?
— Потом вступишь под опеку Гая Требатия Тесты. — Цезарь улыбнулся при воспоминании о старом друге. — Он научит тебя риторике, дебатам, праву. Ты станешь мастером слова.
— А дальше? — Октавий уже не скрывал волнения.
— В двадцать пять лет… хотя этот возраст ещё не утверждён окончательно… ты получишь городское квесторство.
Наступила тишина. Октавий побледнел.
— Дядя… квестором до тридцати? Меня же высмеют в сенате! Это против всех традиций!
— Расслабься, — спокойно ответил Цезарь. — Я всё уладил. Готовится омнибус-законопроект, который изменит многие правила. Но даже это не главное.
Он пристально посмотрел на племянника.
— У меня есть особый сюрприз. В Антиохии.
Октавий замер. В его глазах мелькнуло понимание.
— Ты… ты имеешь в виду…
— Да, — кивнул Цезарь. — Ты всё понял.
Октавий вскочил, его лицо озарила улыбка. Он протянул руку дяде.
— Я… я не знаю, что сказать. Спасибо, дядя. За всё.
— Иди, — мягко сказал Цезарь. — Отдыхай. Завтра новый день.
Когда Октавий вышел, Цезарь долго сидел в тишине, глядя на пламя лампы. На его лице появилась грустная улыбка.
— Юлия… — прошептал он. — Он никогда не заменит тебя. Но… приятно снова почувствовать себя отцом.
II. Неприступная крепость
Сармизегетуса возвышалась на десяти террасах, опоясывающих гору Градиус. Пять тысяч человек жили в этом городе, который Цезарь, к своему изумлению, нашёл поразительно цивилизованным. Рынки, литейные мастерские, дворец, созданный лучшими греческими мастерами, священное ограждение с храмом из андезита и восемьдесят колонн, серебряные солнечные часы…
— Никогда бы не подумал, что варвары способны на такое, — признался Цезарь одному из своих легатов, стоя у подножия крепости.
— Они не совсем варвары, божественный Цезарь, — осторожно заметил легат. — Они используют греческую архитектуру, чеканят монеты по образцу наших денариев, у них дренажные системы, акведуки…
— Не обманывай себя, — отрезал Цезарь. — Какими бы искусными строителями они ни были, они остаются варварами. И их ждёт участь всех варваров — полное уничтожение.
Но уничтожение не приближалось. Пять крепостей, опоясывающих гору, были построены методом murus dacicus — дакийской стены, укреплённой вулканическим пеплом и каменной кладкой. Тараны бессильно отскакивали от них, осадная артиллерия не могла пробить тройные укрепления.
— Мы теряем время, — мрачно сказал Цезарь на военном совете в конце октября. — Только Дева пала. Остальные крепости держатся.
— Но мы можем совершить набег на долину Маризуса, — предложил один из трибунов.
— Крепость Сингидава преграждает путь, — возразил другой. — Мы не пройдём.
Цезарь сжал кулаки. Перед ним был коридор из трёх крепостей, расположенных на скалах над бездонными пропастями. Буребиста подготовил их, используя кельтскую инфраструктуру. И теперь, даже после смерти короля, эти укрепления смеялись над римлянами.
— Мы не можем окружить Сармизегетусу с юга, — констатировал Цезарь. — Один фланг открыт. Зима наступает рано. Если останемся ещё немного…
Он не договорил. Все понимали: люди погибнут от холода и голода.
— Отступаем, — наконец произнёс Цезарь, глотая гордость. — Укрепляемся от Тапэ до Альбоценсии. Готовимся к зиме.
III. Сатурналии
Декабрьские ид. Крепость Берзобия, занесённая снегом.
У костра собралась толпа легионеров. И вдруг из палатки Цезаря вышел сам диктатор — но неузнаваемый. На нём было яркое разноцветное пальто, фригийская шапка, а в руке — фляга с вином. Он оседлал козла и, покачиваясь, проехал вокруг костра.
— Сатурналии начинаются! — провозгласил он, сделав долгий глоток.
То, что последовало, было оргией хаоса, какого мир ещё не видел.
С заката до рассвета легионеры пили всё, что попадалось под руку: вино, эль, дождевую воду. Законы общества перестали существовать. Рабы ходили в одеждах патрициев, сенаторы наряжались рабами. Маски скрывали лица, и пьяные языки развязывались.
— Эй, Цезарь! — крикнул один из слуг, подходя к «трону» из бочек, на котором восседал диктатор. — Ты знаешь, что ты… э-э… не такой уж великий полководец?
Толпа ахнула. Но Цезарь лишь рассмеялся — слишком пьяный, чтобы обидеться.
— Говори, говори! — махнул он рукой. — Сегодня все равны!
Сенаторы играли в кости на экзотические орехи. Один центурион, раздевшись догола, бегал по снегу — и вернулся, потеряв часть тела из-за мороза.
На одну неделю римляне забыли о холоде, болезнях, потерянных товарищах. Они праздновали, словно завтра не наступит никогда.
IV. Дакийский праздник
Начало января. Сармизегетуса.
Деценеус, одетый в ритуальные одежды, скакал по улицам столицы, открывая ежегодный Айзлия — праздник бога Сабазиоса, всемогущего царя коз.
Даки всех сословий — и в простых шапках, и в изысканных нарядах — собирались вместе. Они облачались в звериные шкуры, раскрашивали тела, чтобы изгнать злых духов. В священном вольере, после употребления психоактивных веществ, нектара и мёда, они впадали в транс, кружась в бешеном танце часами.
Затем следовал пир: ферментированный кабан, свинина, оленина — всё, что осталось с прошлого месяца. И вино лилось рекой.
Но Деценеус не участвовал в празднестве. Он удалился в свои покои, где его ждали генералы.
— Наша ситуация безнадёжна, — начал он, когда все собрались. — Римляне получают подкрепления. Когда зима сменится весной, наше королевство падёт.
Наступила тишина.
— Поэтому я предлагаю… внезапное нападение.
Генералы переглянулись.
— Зимой? — переспросил Гулиста, бледнея. — Это самоубийство!
— Я знаю, — кивнул Деценеус. — Но если мы выманим римлян из их укреплений атакой на нижний фланг, у нас будет время вернуть Альбоценсию и Тапэ. Мы усилимся к следующему году.
— Но погода…
— Декабрь был суров, но январь пока мягок. — Деценеус посмотрел на расчёты положения солнца. — Я не вижу причин, почему это должно измениться.
Гулиста неохотно кивнул.
— Хорошо. Но если это провалится…
— Тогда мы все погибнем, — закончил Деценеус. — Но если не попробуем — погибнем наверняка.
Он отправил послания восточным федератам, планируя атаку на февраль. Затем удалился в ближайшую пещеру.
Там, перед алтарём, он запел гимн Залмоксису:
— Пусть этот цикл страданий закончится! Пусть Буребиста переродится на высшем уровне! Пусть его смерть будет отомщена римской кровью, чтобы восстановить равновесие в космосе!
Он вспомнил комету, озарившую небо.
— Мы были обречены на эти страдания из-за нашего упадка. Но теперь, под моей властью, гниль будет уничтожена.
Он не знал, что гниль была глубже, чем он думал. Она была в небе и земле. И скоро она выразит свою ярость.
V. Гнев богов
Начало февраля. Петродава.
Двадцать тысяч воинов — элитные ветераны Буребисты, бастарны из клана Атмони, разбойники из конфедерации Чувств — собрались в поход. Они захватят Аргедаву, создадут клин в долине Ордесс, выманят римлян, затем отступят на север.
Они выступили в путь, надеясь на мягкую погоду.
И вдруг — без предупреждения — всё изменилось.
Небо окуталось светящимся смогом. Лазурный нимб окружил солнце. Температура упала до невиданных прежде значений. Метели завыли, проклиная землю.
Люди умирали от обморожения десятками. Выжившие заражались гипотермией, умирали от голода.
К тому времени, когда они добрались до Аргедавы, от двадцатитысячной армии осталось три тысячи шатающихся теней. Римляне захватили их и избавили от страданий.
Когда Деценеус услышал новость, он закричал и ударился головой о стену.
— Что я наделал… Что я наделал…
Когда снег растаял, сарматские налётчики опустошили восток, грабя деревни и давы. Беженцы хлынули в Альбиус Монс.
VI. Встреча
Цезарь был доволен. Это была большая победа — хоть и одержанная не им, а самой природой.
Погода сказалась и на его людях: многие задыхались кровью, замерзали. Но это меркло по сравнению с дакийской трагедией. Теперь мягкое подбрюшье Дакии было обнажено. Сарматские налётчики атаковали со всех сторон. Вопрос был лишь во времени.
В конце марта Цезарь спустился в Сукидаву, остановился во Фракии, помогая новым союзникам — пикенцам и трикорнсам. Затем направился в Фессалоники.
Там его ждал Марк Антоний.
— Гай Юлий! — Антоний раскинул руки и крепко обнял диктатора, как медведь.
— Марк! — Цезарь рассмеялся. — Как я рад тебя видеть!
Затем появилась Клеопатра с маленьким Цезарионом.
— Отец! — мальчик подбежал к Цезарю.
— Сын мой! — Цезарь опустился на колено, даря ему игрушечного солдатика и коллекцию дакийских диковинок. — Держи. Это тебе из моей кампании.
Клеопатра улыбалась, глядя на них.
— Мы планируем остаться в Македонии, — сказал Цезарь Антонию. — Совершим грандиозное путешествие по Греции, затем отплывём в Антиохию, а оттуда — в Египет.
— И ты присоединишься к нам? — спросила Клеопатра.
— Ненадолго, — вздохнул Цезарь. — У меня ещё есть дела здесь.
Он был рад видеть их. И абсолютно в восторге от долгожданных подкреплений.
На следующее утро должна была состояться суоветаурилия — жертвоприношение свиньи, овцы и быка возле городской агоры, посвящённой Марсу Градивусу. Антоний возглавит ритуал.
После очищения они отправятся на север.
На рассвете.
Чтобы увести даков в могилы.
