Наполеон отменяет марш на Москву: альтернативная история Мира. Глава XIII. Шесть французских зим
Другие части цикла
Содержание:
Голландия, потерявшая себя
Весной 1816 года Амстердам праздновал возвращение независимости без особого восторга. Формально Королевство Голландия снова существовало. Над каналами вновь развевались оранжевые флаги, в церквях звонили колокола, а городские элиты осторожно говорили о «возрождении нации». Но за всеми этими церемониями скрывалось другое чувство — тревога.
Слишком многое изменилось за предыдущие годы.
Ещё в 1806 году Наполеон создал Королевство Голландия и посадил на трон своего брата Людовика Бонапарта. Первоначально в Париже это решение считали образцом идеальной системы: формально независимое государство, но полностью встроенное в орбиту Французской империи. Однако довольно быстро выяснилось, что Людовик оказался куда более голландцем, чем ожидал его старший брат.
Он отказался вводить массовую воинскую повинность, из-за чего Великая армия недополучала тысячи солдат. Он закрывал глаза на контрабанду с англичанами, прекрасно понимая, что голландская торговля не может существовать без моря. А главное — Людовик всё чаще ставил интересы Голландии выше интересов Франции.
Наполеон воспринимал это почти как предательство.
Однажды во время заседания Государственного совета он раздражённо бросил:
— Голландцы считают себя торговцами, а не подданными Империи. Им всё ещё кажется, что деньги важнее власти.
К 1810 году терпение императора окончательно иссякло. Южные районы страны были аннексированы Францией, а затем началось постепенное наращивание французского военного присутствия. Людовик пытался сопротивляться. В отчаянии он даже отрёкся от престола в пользу своего шестилетнего сына Наполеона-Луи.
Но это уже ничего не меняло.
13 июля 1810 года Королевство Голландия исчезло.
Страна была разделена на восемь имперских департаментов и официально включена в состав «Великой нации».
Так начались «Шесть французских зим» — именно так позднее голландцы будут называть период прямого французского правления.
Шесть французских зим
Для Франции это была обычная административная реформа.
Для голландцев — унижение.
Во Франции считали, что несут цивилизацию и модернизацию. В Голландии всё выглядело иначе: французские чиновники, французские гарнизоны, французские законы и французские налоги.
Но особенно ненавидели рекрутские наборы.
Когда первые молодые голландцы начали отправляться в Великую армию, по стране прокатилась волна ненависти к Парижу. Торговля страдала от Континентальной блокады, британский флот душил морские пути, а французские таможенники следили за каждым портом.
Один амстердамский купец в 1812 году с горечью писал своему сыну:
— Французы говорят о свободе Европы, но для нас их свобода пахнет пустыми складами и похоронками.
С каждым годом положение становилось только хуже. Неудачи французов в России, экономический кризис и постепенное ослабление Империи лишь усиливали это настроение.
И всё же в 1816 году, когда независимость была восстановлена, радость оказалась неполной.
Потому что Голландия снова получила короля-Бонапарта.
Король, которого никто не ждал
Во время Лейпцигского конгресса судьба Нидерландов решалась среди десятков других европейских вопросов. Арман де Коленкур едва сумел сохранить мир между Францией, Пруссией и Австрией, и одной из уступок Парижа стало восстановление независимого Королевства Голландия — пусть и остававшегося в сфере французского влияния.
Вопрос о новом монархе, казалось, был очевиден. Людовик Бонапарт, живший тогда в Швейцарии, был уверен, что вновь получит корону. Он писал брату письмо за письмом, а затем и вовсе срочно отправился в Париж.
Но Наполеон уже принял решение.
Ещё до прибытия Людовика во всех голландских городах был опубликован указ: новым королём становился Жером Бонапарт.
Для Людовика это стало ударом.
По воспоминаниям современников, узнав о решении брата, он несколько минут молчал, а затем тихо произнёс:
— Он снова хочет править Голландией через марионетку.
После этого Людовик немедленно вернулся в Швейцарию и фактически исчез из политической жизни.
Выбор Наполеона объяснялся не только недоверием к брату. Жером как раз потерял трон Вестфалии, и император не хотел окончательно оттолкнуть ещё одного члена семьи. Кроме того, признать ошибочность аннексии 1810 года означало бы признать собственное поражение.
Так Жером I стал королём Голландии.
Но очень быстро выяснилось, что новый монарх совершенно не понимает страну, которой управляет.
Амстердам между Парижем и Лондоном
После мира с Великобританией в 1817 году Голландия, как и большинство стран французской сферы влияния, пережила короткий период экономического оживления. Порты вновь ожили, торговля начала восстанавливаться, а в Амстердаме снова заговорили о колониях.
Именно колониальный вопрос вскоре стал главным политическим спором в королевстве.
Что делать с бывшими голландскими владениями, захваченными англичанами?
Жером опасался даже поднимать эту тему. Он прекрасно понимал: любая самостоятельная дипломатия может вызвать ярость Наполеона. Голландские элиты тоже нервничали — слишком свежи были воспоминания о 1810 годе.
Но именно тогда на сцене появились два человека.
Гейсберт Карел ван Хогендорп и Леопольд ван Лимбург Стирум.
Первый был опытным политиком, которого французское влияние фактически отстранило от власти. Второй — влиятельным военным, имевшим серьёзные связи при дворе.
Оба мечтали о большей самостоятельности Голландии.
Весной 1818 года ван Хогендорп добился аудиенции у короля. Разговор длился несколько часов. Он убеждал Жерома начать переговоры с Лондоном по колониальному вопросу, осторожно намекая, что именно возвращение колоний способно превратить его из «брата Наполеона» в настоящего голландского монарха.
Параллельно ван Лимбург Стирум обрабатывал министров и придворных.
В итоге Жером неожиданно согласился.
— Если Франция считает Голландию союзником, — заявил он, — значит, Голландия имеет право защищать свои интересы.
Так начались тайные переговоры с Британией.
Сделка вокруг Явы
Положение голландцев было отчаянным. Британия контролировала почти все бывшие колонии Нидерландов, а Амстердам не мог предложить Лондону практически ничего.
Поэтому ван Хогендорп решил действовать необычно для дипломата — честно.
Он прямо объяснил британцам: Голландия слишком слаба, чтобы требовать многого. Амстердам готов отказаться почти от всех прежних владений, если ему вернут хотя бы Яву — жемчужину Ост-Индии.
Лорд Каслри внимательно выслушал предложение.
И неожиданно заинтересовался.
Британский министр иностранных дел уже тогда начал понимать: куда выгоднее не уничтожать французскую систему силой, а медленно разлагать её изнутри.
Поэтому Лондон согласился обсуждать возврат Явы в обмен на особые торговые права для британцев.
Но затем произошло нечто странное.
Осенью 1818 года Талейран внезапно официально опубликовал французское предложение о возвращении Явы Голландии. В Амстердаме были потрясены: их тайные переговоры неожиданно стали официальной дипломатией.
На самом деле Каслри просто переиграл французов.
Британская агентура аккуратно распространила слух, будто Лондон готов к переговорам с Парижем о голландских колониях. Наполеон поверил и сам начал процесс, который англичане уже заранее подготовили.
28 октября 1818 года соглашение было подписано.
Голландия получала Яву.
Великобритания — всё остальное голландское колониальное наследство.
Для Жерома это выглядело дипломатическим триумфом.
Для Лондона — началом куда более крупной игры.
Голландский вопрос
Каслри быстро понял: ван Хогендорп и ван Лимбург Стирум могут стать идеальными проводниками британской стратегии. Не новой коалиции. Не войны.
А постепенного разложения Наполеоновской системы через экономику, политику и национализм.
Тем более что сама Голландия постепенно превращалась в идеальную почву для антифранцузских настроений.
Французская промышленность стремительно росла и буквально душила голландских производителей. Париж проводил жёсткую протекционистскую политику, ограничивая торговлю с Британией. Английские паровые машины купить было почти невозможно, а французские технологии Империя передавать не собиралась.
Голландская экономика оказалась зажата между двумя гигантами.
После короткого периода оживления страну снова накрыл кризис.
Торговцы разорялись.
Предприниматели залезали в долги.
Молодёжь всё чаще говорила уже не о французском союзе, а о независимости.
В амстердамских салонах и офицерских клубах постепенно рождалось новое чувство — голландский национализм.
И всё чаще можно было услышать странную фразу:
— Когда придёт время, тюльпан станет нашим знаменем.
Тогда эти слова ещё казались красивой метафорой.
Но в Лондоне уже прекрасно понимали: однажды именно с таких разговоров и начинаются настоящие революции.
