Наполеон отменяет марш на Москву: альтернативная история Мира. Глава XV. Итальянский котёл
Другие части цикла
Содержание:
Страна, которой ещё не существовало
В начале XIX века Италия была скорее мечтой, чем государством.
На карте существовали королевства, герцогства, республики, французские департаменты, австрийские владения и папские земли. Милан смотрел на Париж, Неаполь — на самого себя, Турин — на Лондон, а Венеция всё ещё болезненно вспоминала своё былое величие. Но при всей раздробленности полуострова идея единой Италии уже начала жить собственной жизнью.
И в этом заключался парадокс.
Австрия пугала.
Британия защищала.
Но именно Франция вдохновляла.
Даже люди, ненавидевшие французские гарнизоны и рекрутские наборы, зачастую всё равно говорили языком революции 1789 года. Национализм, гражданское равенство, централизованное государство, конституция — всё это приходило на полуостров именно через Наполеоновскую империю. Не случайно зелёно-бело-красный триколор, который вскоре станет символом Италии, появился ещё во время первой итальянской кампании Бонапарта.
Один молодой юрист из Болоньи в 1821 году писал своему другу:
— Французы принесли нам цепи. Но вместе с цепями они принесли и идею Италии.
Королевство Италия — витрина Империи
Самым важным государством полуострова оставалось Королевство Италия со столицей в Милане. Формально его королём был сам Наполеон, а фактическим правителем — вице-король Эжен де Богарне.
Север Италии переживал странное время. С одной стороны — мир, относительная стабильность и рост торговли. Ломбардия и Тоскана оставались богатыми сельскохозяйственными регионами, а Милан постепенно превращался в один из крупнейших городов Южной Европы. С другой — экономика всё сильнее подчинялась интересам Парижа.
Французская промышленность душила местных производителей. Таможенные барьеры не позволяли итальянским товарам свободно конкурировать внутри Империи. Молодых людей продолжали забирать в армию, которая фактически оставалась лишь придатком Великой армии.
Эжен понимал проблему.
Но почти ничего не мог изменить.
Он был слишком предан своему приёмному отцу.
Когда один из миланских сенаторов осторожно предложил увеличить автономию королевства, Богарне лишь устало ответил:
— Пока Император жив, Италия будет частью его системы.
Эти слова быстро разошлись по всей северной Италии — и вызвали раздражение даже среди умеренных националистов.
Друзья Итальянской Нации
Именно тогда начали оформляться первые по-настоящему организованные итальянские движения.
В 1820 году во Флоренции прошёл полутайный конгресс, где различные карбонарские кружки объединились в движение «Amici della Nazione Italiana» — «Друзья Итальянской Нации». Их программа выглядела одновременно революционной и удивительно умеренной.
Они хотели:
— объединённую Италию,
— конституцию,
— гражданские свободы,
— национальную армию,
— конец раздробленности полуострова.
Но при этом большинство из них вовсе не выступало против Франции.
Наоборот.
Многие надеялись, что именно Париж поможет завершить объединение.
Главным врагом считалась Австрия.
После передачи Венеции Габсбургам в 1816 году антиавстрийские настроения буквально захлестнули север Италии. Французов воспринимали как высокомерных союзников. Австрийцев — как чужаков.
Поэтому националисты начали осторожно искать контакт с Эженом.
Ему намекали.
Предлагали.
Уговаривали.
Даже обещали корону будущей объединённой Италии.
Но Богарне постоянно уклонялся от прямых ответов. По приказу Наполеона он говорил красивые речи, но избегал конкретики.
В Болонье в 1822 году он публично заявил:
— Италия однажды станет единой. И этот день обязательно придёт.
Толпа тогда встретила слова вице-короля настоящим восторгом.
Но прошло время — и ничего не изменилось.
Император, который думал только о Франции
Проблема заключалась в самом Наполеоне.
После русских войн он стал совершенно другим человеком. Теперь его интересовали уже не великие походы, а устойчивость Империи и модернизация Франции. Всё остальное — Италия, Голландия, Рейнский союз — рассматривалось прежде всего как инструмент усиления Парижа.
Даже собственный брат Жозеф позже раздражённо говорил:
— Мой брат носит корону Италии, но думает только о Франции.
И это было правдой.
Наполеон не хотел сильной и самостоятельной Италии. Особенно такой, которая могла бы однажды перестать нуждаться в Париже.
Поэтому каждый раз, когда в Милане просили ослабить таможенные ограничения или дать больше свободы местной армии, из Тюильри приходил отказ.
Император не собирался отпускать полуостров.
Смерть Эжена
Но затем произошло событие, которое изменило всё.
Осенью 1823 года во время заседания Совета в Милане Эжен де Богарне внезапно потерял сознание. Сначала врачи надеялись на выздоровление, однако вскоре стало ясно: вице-король перенёс тяжёлый удар.
Во дворце началась паника.
Сенат экстренно собрался.
Министры спорили до глубокой ночи.
Кто теперь будет управлять Королевством Италия?
Когда новости дошли до Парижа, Наполеон лично прибыл в Милан. Несколько недель он колебался между различными кандидатами: маршалами, родственниками, даже некоторыми итальянскими аристократами.
Но в итоге выбрал самого неожиданного человека — Жозефа Бонапарта.
Тот был в ужасе.
Испанская катастрофа всё ещё стояла у него перед глазами, и возвращаться в большую политику он совершенно не хотел. Однако отказаться от воли брата было невозможно.
26 февраля 1824 года Эжен де Богарне умер после второго удара.
А Жозеф стал новым вице-королём Италии.
Для националистов это выглядело катастрофой.
«Друзья Итальянской Нации» почти открыто называли нового правителя слабым и бесполезным администратором. Но очень быстро выяснилось: Жозеф вовсе не так прост.
В отличие от Эжена, он хотя бы пытался спорить с Наполеоном.
Неаполь ждёт своего часа
Тем временем на юге полуострова зрела куда более опасная сила.
Жоаким Мюрат никогда не смирялся с ролью второстепенного союзника Парижа. Король Неаполя слишком любил власть, славу и собственную независимость, чтобы вечно оставаться лишь бывшим маршалом Империи.
После кризиса 1814 года отношения между ним и Наполеоном начали медленно разрушаться.
В Париже всё чаще подозревали Мюрата в тайных переговорах с Веной.
В Неаполе всё чаще говорили, что однажды именно Жоаким станет королём всей Италии.
Сам Мюрат сначала смеялся над подобными разговорами.
Когда карбонарии впервые предложили ему план объединения полуострова, он буквально расхохотался.
— Вы всерьёз думаете, что Великая армия спокойно позволит мне войти в Милан? — спросил он.
Но затем задумался.
Потому что идея была безумной.
А значит — вполне возможной.
Сицилия и Сардиния
Пока север Италии постепенно превращался в промышленный придаток Франции, юг жил совсем другой жизнью.
На Сицилии британское влияние стало почти абсолютным. После конституции 1812 года остров всё больше напоминал английскую парламентскую монархию. Здесь заседала собственная палата общин, действовала свобода прессы, а британские корабли доминировали в местных портах.
Но экономика оставалась слабой.
Земля принадлежала старой аристократии.
Крестьяне нищали.
В городах всё чаще вспыхивали беспорядки.
При этом сама Сицилия постепенно раскалывалась на два лагеря:
— «сицилийцев», желавших сохранить отдельную островную идентичность,
— и «итальянцев», мечтавших о едином государстве.
Пока побеждали первые.
Но ситуация менялась слишком быстро.
На Сардинии всё было иначе. Дом Савойи оставался реакционным и жёстко монархическим. Конституции здесь не существовало, британское влияние ощущалось слабее, а местная знать сохраняла огромную власть.
Однако именно здесь начали появляться первые карбонарские кружки.
Причиной стал вопрос наследования.
После отмены салического закона стало ясно, что трон может перейти Марии Беатриче Савойской, тогда как законный мужской наследник — Карл Альберт — оставался фигурой крайне опасной для местных элит.
Он был слишком французским.
Слишком либеральным.
И слишком популярным среди молодых офицеров.
Поэтому уже к концу 1820-х годов многие на острове начали понимать: однажды Сардиния неизбежно окажется втянута в общеитальянский кризис.
Италия ждёт
К концу десятилетия полуостров всё больше напоминал огромный перегретый котёл.
На севере рос национализм.
В Милане спорили о конституции.
В Неаполе Мюрат всё чаще поглядывал на север.
На Сицилии британцы укрепляли своё влияние.
В Турине опасались либералов.
А в Париже стареющий Наполеон по-прежнему считал Италию лишь частью своей системы.
Но проблема заключалась в том, что сама Италия уже начинала думать иначе.
Всё чаще молодые офицеры, студенты и адвокаты повторяли одну и ту же фразу:
— Италия может быть только одной.
И очень скоро вся Европа должна была узнать, насколько опасными способны стать эти слова.
