Выберите Альтернативную историю в Google
Чаще читайте нас в главных новостях и рекомендациях
Добавить в Google

Плоды Земные. Глава XIII. Под вязом

50

«Когда-то мне казалось, что хороший господин должен быть нужен своим людям каждый день. Позднее я понял: лучший признак порядка — вернуться домой и обнаружить, что без тебя всё продолжало работать».

Из «Записок Анселя де Нантеса»

Telegram

Другие части цикла

В Бейт-Ралиф мы возвращались после зимних дождей.

Это было лучшее время для дороги, если не считать грязи, размытых бродов, тяжелого неба и холодного ветра, который умел найти щель между кольчугой и воротом, даже если этой щели прежде не существовало. Зато земля вокруг была зеленой. Не той яркой, густой зеленью, какую я помнил по Нормандии, а осторожной, почти робкой — словно трава еще не решила, надолго ли ей позволено остаться.

Вода стояла в канавах, бежала по расчищенным каналам, собиралась в каменных желобах. На дальних полях уже работали люди. У дороги медленно скрипела телега с жердями, за ней шагал мальчишка и время от времени подталкивал ленивого осла палкой. Возле масличной рощи двое мужчин чинили стену, сложенную из сухого камня. Еще дальше крутилась мельница.

Я смотрел на всё это и считал.

Сколько воды удержали каналы. Сколько земли засеяли. Сколько телег прошло по дороге с тех пор, как кончились дожди. Сколько новых крыш появилось там, где десять лет назад стояли почерневшие развалины.

— Ты опять считаешь, — сказал Хакон.

Он ехал справа от меня, завернувшись в старый серый плащ. Дождь кончился еще утром, но с его светлой бороды по-прежнему падали капли.

— Нет.

— Врешь.

— Я любуюсь.

Хакон посмотрел на поля, на мельницу, на телегу, которая как раз застряла одним колесом в яме.

— Тогда ты очень мрачно любуешься.

Позади нас Марко спорил с Пьетро о том, кто первым заметил море с дороги на Сидон. Оба утверждали, что это были они, хотя море тогда видели все. Георгий слушал их с тем терпением, какое приобретают только люди, давно понявшие бесполезность вмешательства. Уильям ехал рядом с ним, стараясь держаться прямо, хотя после трех дней в седле спина у него, должно быть, болела не меньше моей.

За ними следовали сержанты и две вьючные лошади. Отряд был невелик. После норвежцев, осады и королевского стана он казался почти семейной прогулкой.

Когда Бейт-Ралиф впервые достался мне, я мог пересчитать в нем всё за один вечер: целые дома, пригодные колодцы, взрослых мужчин и мешки зерна. Теперь для этого потребовалось бы несколько писцов и неделя работы. К старой деревне приросли новые дворы. Над крышами поднимался дым. На склоне паслись козы. Возле дороги стоял деревянный крест, который кто-то недавно подправил и побелил известью, а чуть дальше виднелась небольшая часовня сирийских христиан.

Никто не выбежал навстречу с криком о пожаре, разбойниках или пропавшем урожае.

Это настораживало.

— Что-то случилось, — сказал я.

— Мы еще не доехали, — заметил Георгий.

— Именно. А нас до сих пор никто не остановил.

— Если тебе так спокойнее, я могу сказать, что мельничный желоб поставлен криво, — предложил Хакон.

Я посмотрел на желоб.

— Он действительно поставлен криво.

— Вот видишь. Дом встретил тебя как следует.

Нас заметили у первых домов.

Сначала закричали дети. Потом из дворов начали выходить женщины и старики. Мужчины, работавшие у дороги, отложили инструменты. Кто-то побежал вперед, и к тому времени, когда мы поднялись к усадьбе, ворота уже были открыты.

Первым на двор вышел Жоффруа.

Он подрос с тех пор, как я видел его в последний раз. В детстве это всегда происходит предательски быстро. Ты уезжаешь, оставив сына мальчиком, которому еще нужно помогать взобраться на пони, а возвращаешься и находишь перед собой серьезного человека почти десяти лет, уверенного, что весь дом наблюдает за его поведением.

Жоффруа остановился у крыльца, выпрямился и поклонился так, как, по его представлению, должен был приветствовать отца наследник дома де Нантес.

Поклон вышел неплохим.

Он выдержал его до тех пор, пока я не спешился.

Потом забыл о достоинстве, подбежал и обхватил меня руками.

— Отец!

Я едва удержался на ногах. Не потому, что он ударил слишком сильно. Просто одна нога после дороги слушалась хуже другой, а сын оказался тяжелее, чем я помнил.

— Ты вырос.

— Я тренировался.

— Расти?

Жоффруа отстранился и посмотрел на меня с сомнением.

— С мечом.

— Это полезнее. От роста устаешь, а остановить его всё равно нельзя.

Мария не бросилась ко мне. Она вышла следом, заложив руки за спину, и сначала осмотрела лошадей, потом людей, потом меня. В семь лет она уже умела смотреть так, что взрослый начинал вспоминать, не совершил ли чего-нибудь дурного.

— У тебя плащ порван, — сказала она.

— И я рад тебя видеть.

— И грязь на сапоге.

— На обоих.

Она опустила взгляд, проверила и кивнула.

— На обоих. А это новый шрам?

Мария указала на царапину у меня под подбородком.

— Нет. Просто старый стал длиннее.

— Так не бывает.

— Поэтому я и вернулся домой. Здесь мне объясняют устройство мира.

Она подошла, позволила мне обнять ее и тут же спросила:

— Ты привез что-нибудь?

— Конечно.

— Что?

— Себя.

Мария задумалась.

— А кроме себя?

— Кусок синей ткани. Маленький медный колокольчик. И, кажется, засахаренные орехи, если Марко не съел их по дороге.

Марко, услышав свое имя, возмущенно поднял руки.

— Господин, я даже не знал, что они у нас есть.

— Вот теперь знаешь, — сказал Пьетро. — Придется обыскать тебя перед ужином.

Лейла стояла в дверях.

Она не звала детей обратно, не торопила их и не улыбалась так широко, как могла бы. Она просто смотрела на меня. За годы нашей жизни я научился различать множество оттенков этого взгляда. Сейчас в нем были облегчение, усталость, упрек за долгое отсутствие и спокойная уверенность женщины, которая знала: муж всё-таки вернется, хотя никогда не могла быть в этом вполне уверена.

Рядом с ней, держась за край платья, стоял Клавье.

Он меня не узнал.

Я понял это сразу. Двухлетний мальчик смотрел на высокого грязного человека с мечом так, как следовало смотреть на любого высокого грязного человека с мечом: настороженно и без особого восторга.

— Клавье, — тихо сказала Лейла, — это отец.

Он спрятался за ее юбкой.

Я знал, что дети забывают. Знал, что для него несколько месяцев были огромной частью жизни. Знал, что он не обязан помнить лицо человека, который то появлялся, то исчезал.

Знание редко помогает в подобных вещах.

Я присел, чтобы не возвышаться над ним.

— Здравствуй.

Клавье высунулся из-за матери, посмотрел на меня, потом на меч у моего пояса.

Он узнал не меня. Он узнал меч.

Этот меч когда-то принадлежал моему отцу. Сотник Клавье Вьель опоясал им мальчишку, который еще не понимал, сколько будет весить отцовское оружие через много лет. Теперь другой Клавье, названный в честь того человека, медленно вышел из-за материнской юбки и коснулся пальцами навершия.

— Твой? — спросил он.

— Мой.

Клавье подумал и сказал:

— Дай.

— Когда станешь немного выше.

Он поднял руку над головой, показывая, что уже достаточно высок.

— Еще немного.

Мальчик нахмурился, но отступать не стал. Он положил ладонь на рукоять, словно соглашался подождать при условии, что меч никуда не денется.

Тогда я осторожно взял его на руки.

Клавье напрягся, посмотрел мне в лицо и снова перевел взгляд на меч. После этого решил, что человек, носящий такую вещь, заслуживает некоторого доверия, и ухватился за мой ворот.

Лейла наконец улыбнулась.

— Ты задержался.

— Сидон не хотел сдаваться.

— А потом?

— Потом сдался.

— Значит, можно было вернуться быстрее.

— Я обязательно передам это королю.

Она подошла и поцеловала меня. Коротко, без торжественности, словно я уходил утром и вернулся к вечерней трапезе. Но ладонь ее на мгновение задержалась у меня на щеке.

— Ты похудел.

— Это доспехи стали больше.

— Доспехи висят на тебе, как на огородном пугале.

— Хорошо, что я женился на женщине, умеющей приветствовать мужа ласковыми словами.

— Ласковые слова будут после того, как ты вымоешься.

Со стороны конюшни раздался женский голос:

— Хакон!

Хакон, до этого помогавший развязывать вьюки, замер.

Мариам шла через двор быстро, почти не замечая остальных. Она была невысокой, и рядом с мужем казалась еще меньше. Хакон мог поднять ее одной рукой, но почему-то именно он сейчас выглядел человеком, которому следовало опасаться встречи.

Мариам остановилась перед ним и осмотрела с головы до ног.

— На этот раз целый?

— Почти.

— Значит, опять врешь.

Она ощупала его плечи, провела ладонью по рукаву, заметила перевязь на предплечье и сдвинула брови.

— Это царапина, — сказал Хакон.

— Я ничего не спросила.

— Но подумала.

— И уже решила, что ты будешь спать на спине.

— Я и так сплю на спине.

— Потому что храпишь и мешаешь людям лежать рядом.

Хакон хотел возразить, но Мариам уже обняла его. На мгновение ее лицо исчезло у него на груди. Он положил ладонь ей на затылок и посмотрел поверх ее головы на меня с выражением человека, которому всё-таки удалось вернуться в правильное место.

Потом Мариам отступила.

— В сарае течет крыша.

Хакон моргнул.

— Сейчас?

— Нет, во время дождя. Сейчас там только мокро.

— Я приехал три минуты назад.

— Значит, две минуты уже потерял.

Хакон посмотрел на меня.

— Ты мог сказать, что устал, — заметил я.

— Я не настолько устал, чтобы спорить с женой.

Он поцеловал Мариам в макушку и пошел к сараю.

— Сначала поешь! — крикнула она ему вслед.

Хакон поднял руку, показывая, что услышал, хотя ни один мужчина не способен одновременно чинить крышу, есть и выполнять распоряжения жены. Впрочем, за годы в королевстве он научился справляться с худшими задачами.

Уильям спешился последним. Он стоял возле своей лошади, словно не знал, следует ли ему помогать сержантам, идти за мной или ждать приказа.

Жоффруа решил за него.

— Уильям! Георгий сказал, что ты уже можешь выбить копьем щит из руки всадника.

— Георгий много говорит.

— Я сказал, что однажды у тебя это получилось, — возразил Георгий.

— Всадник был Марко.

— Тем более достижение, — сказал Пьетро. — Марко держится за всё, что считает своим.

Марко погрозил ему кулаком.

Жоффруа уже тянул Уильяма в сторону двора.

— Покажешь?

— Не сегодня.

— Почему?

— Потому что я трое суток провел в седле.

— Георгий говорит, рыцарь должен уметь сражаться уставшим.

— Георгий сам тебе покажет.

— Я покажу, как правильно отправлять оруженосца заниматься детьми, — сказал Георгий.

Мария взяла Уильяма за другую руку.

— Сначала он расскажет про Сидон.

— Про Сидон расскажет отец.

— Отец рассказывает долго.

— Потому что я стараюсь ничего не упустить, — объяснил я.

— Ты всё равно всегда забываешь самое интересное.

— Например?

— Кто с кем подрался за ужином.

— В этот раз никто.

Мария посмотрела на Марко и Пьетро.

— Совсем никто?

— Норвежцы не дерутся за ужином, — сказал Марко. — Они сначала едят, а потом дерутся.

— Это разумный народ, — заключила она и повела Уильяма в дом.

Он оглянулся на меня.

Я кивнул.

Уильям ушел с детьми, и это выглядело настолько естественно, что я не сразу подумал о том, как давно он перестал быть в нашем доме чужим мальчиком. Для Жоффруа он уже был почти старшим братом — достаточно взрослым, чтобы восхищаться им, и достаточно молодым, чтобы надеяться однажды победить его деревянным мечом.

Георгий проводил их взглядом.

— Они снова не занимались письмом, — сказал он.

Жоффруа остановился.

— Занимались.

— Вчера?

— Недавно.

— Когда именно?

— После твоего отъезда.

— Оно было почти год назад.

— Вот видишь. Ты помнишь.

Жоффруа потянул Уильяма сильнее, и все трое скрылись в доме.

— Из него получится достойный барон, — сказал Марко. — Уже умеет отвечать, не сообщая ничего полезного.

Масул дал нам ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы вымыться, переодеться и поесть горячей похлебки.

После этого он пришел с книгами.

Я сидел у окна в малой комнате, которую мы называли счетной, хотя прежде она была кладовой, а еще раньше — частью обрушившейся стены. Теперь здесь стояли стол, две скамьи, сундук для грамот и полки, на которых лежали свитки, восковые таблички и мешочки с печатями. В углу чадила масляная лампа.

Масул вошел, неся под мышкой две книги и связку дощечек. За ним шел молодой писец с таким количеством бумаг, будто поместью всё-таки грозила гибель и требовалось немедленно установить, кто за нее заплатит.

— Господин, — сказал Масул, поклонившись.

— Всё плохо?

— Нет.

— Тогда почему так много записей?

— Потому что всё хорошо.

Я указал на книги.

— Объясни.

Он сел напротив.

Подати были собраны почти полностью. Три двора просили отсрочки до весны: у одного погиб вол, в другом хозяин сломал ногу, а третий лишился части урожая из-за воды, сошедшей со склона. Общинные старейшины уже распределили помощь зерном и тяглом. В северной деревне спорили из-за канала, но спор разрешили до того, как люди успели взяться за палки. Мельничное колесо починили. Дорогу после дождей расчистили. В амбарах оставался запас на случай неурожая. У колодца заменили деревянный ворот. Сержанты дважды собирали ополчение и упражняли людей с копьями.

Я ждал продолжения.

Масул молчал.

— И всё?

— Нет. Еще семь семей посадили виноград.

— Ты сказал, что дорогу починили?

— Да.

— Канал расчистили?

— Да.

— Мельница работает?

— Со вчерашнего дня.

— Запас зерна не тронули?

— Не тронули.

— Никто не убит?

— Нет.

— Даже не покалечен?

Масул задумался.

— Один человек подвернул ногу у канала.

— В споре?

— Он поскользнулся.

Я откинулся на спинку скамьи.

— Тогда зачем я вам?

Масул подвинул ко мне книгу и положил сверху перо.

— Подписать.

Я посмотрел на него.

Он сохранял почтительное выражение лица, но за годы службы научился вкладывать в него столько спокойной насмешки, сколько не всякий рыцарь осмелился бы выразить вслух.

— Значит, пока меня не было, вы собирали подати, чинили дороги, разрешали споры и хранили зерно.

— Да, господин.

— А теперь я должен поставить имя под тем, что уже сделано.

— И печать.

— Очень важная работа.

— Поэтому мы ждали вас.

Я рассмеялся и взял перо.

Мне следовало почувствовать себя ненужным. Наверное, когда-то я именно так бы и почувствовал. В молодости власть кажется постоянным вмешательством. Ты думаешь, что хороший господин должен первым узнавать о каждой сломанной оси, последним уходить от каждого спора и лично стоять над каждым работником, пока тот очищает канал.

Потом выясняется, что если люди ждут тебя, прежде чем заменить сломанный ворот колодца, то ты не создал порядок. Ты лишь приучил их к своему присутствию.

Я подписал записи, проверил суммы, задал несколько вопросов о семенном зерне и почти поверил, что на сегодня закончил.

Тут в дверь постучали.

— А вот теперь вы им нужны, — сказал Масул.

Вошли двое крестьян. Одного я знал: его звали Ильяс, и он держал небольшой участок у оливковой рощи. Второго прежде видел лишь издали. За мужчинами появилась женщина в темном покрывале, прижимавшая к груди козленка.

— Что случилось? — спросил я.

Все трое заговорили одновременно.

Через некоторое время мы установили, что коза принадлежала Ильясу. Осенью она пропала. Второй крестьянин, Юсуф, нашел ее возле своего двора, кормил всю зиму и утверждал, что дважды посылал детей сообщить об этом Ильясу. Ильяс детей не видел, козу искал и теперь требовал вернуть вместе с козленком, родившимся три недели назад. Жена Юсуфа заявила, что козленок выжил только потому, что она держала его у очага и поила молоком из чашки.

— Коза моя, — повторил Ильяс.

— А ела она моё сено, — сказал Юсуф.

— Она не ела бы твоё сено, если бы ты ее вернул.

— Я возвращал.

— Кому?

— Твоим детям.

— У меня один сын, и ему четыре года.

— Значит, это были не твои дети.

— Очень полезное открытие, — сказал я. — Что думают старейшины?

Они переглянулись.

— Они отправили нас к вам, господин, — сказал Юсуф.

Вот она, власть. Люди сами мирили соседей из-за воды, распределяли зерно и чинили дороги, но не могли решить судьбу одного козленка.

— Коза вернется Ильясу, — сказал я. — Она его собственность.

Ильяс удовлетворенно кивнул.

— Козленок останется Юсуфу и его жене. Они кормили козу зимой и спасли приплод.

Теперь кивнул Юсуф.

— А если коза принесет еще одного козленка до следующей зимы, половина его стоимости пойдет Ильясу в возмещение за время, когда он не пользовался своей козой.

Они снова заговорили одновременно.

— Или, — продолжил я, — мы продадим козу, козленка и разделим деньги между вами после того, как Масул вычтет плату за потраченное мной время.

Оба замолчали.

Женщина крепче прижала козленка.

— Пусть будет, как вы сказали сначала, господин.

— Я надеялся на это.

Они поклонились и вышли. Козленок просунул голову из-под руки женщины и посмотрел на меня. Возможно, он был единственным, кого решение полностью устраивало.

Масул подал следующую дощечку.

— Это всё?

— На сегодня.

— Хорошо.

— Завтра придут из южной деревни. Там спорят о границе поля.

— Сколько земли?

— Шириной в четыре шага.

— Пусть отдадут по два шага друг другу.

Масул не улыбнулся.

— Я так и передам.

Во второй половине дня дождевые облака разошлись. Между ними показалось солнце, низкое и холодное. Лейла предложила пройтись до старого вяза, и дети сразу решили, что это предложение относилось прежде всего к ним.

Мы вышли через западные ворота. Жоффруа шел впереди с деревянным мечом на поясе. Мария несла найденную во дворе палку и утверждала, что это посох паломника. Клавье ехал у меня на плечах, вцепившись руками в волосы.

— Не тяни, — сказал я.

Он потянул сильнее.

— Он проверяет, хорошо ли ты закреплен, — заметила Лейла.

— На чем?

— На собственной голове.

У дороги стоял тот самый вяз.

Он рос там задолго до нашего прихода. Возможно, еще до того, как сюда пришли сельджуки, франки и все остальные народы, считавшие эту землю своей. Его ствол был искривлен ветром и временем. Корни раздвинули камни. Несколько ветвей засохли, но широкая крона оставалась зеленой даже после самых жарких лет.

Именно этот вяз Лейла когда-то поместила на моем щите.

Синее поле. Полоса сухой золотистой земли. Над ней — высокое зеленое дерево с широкой кроной.

Ни льва. Ни орла. Ни меча. Ни короны.

Хакон тогда сказал, что дерево слишком красивое, чтобы походить на меня.

С тех пор прошли годы. Знак оказался на щитах моих людей, над воротами усадьбы, на печатях, попонах и сундуках. Его несли Марко, Пьетро и Георгий. Под ним ехали сержанты Бейт-Ралифа. Жоффруа рисовал вяз на восковых табличках вместо букв, а Мария считала, что дерево на новом щите изображено неправильно, если одна из ветвей была короче, чем ей помнилось.

Он давно перестал быть только моим знаком.

— Почему вяз? — спросил Жоффруа.

— Ты спрашивал это раньше, — сказала Мария.

— Тогда я был маленький.

— Ты и сейчас маленький.

— Я старше тебя.

— Это не мешает.

Жоффруа повернулся к матери.

— Почему именно вяз?

Лейла коснулась ладонью коры.

— Потому что он растет там, где не должен.

Жоффруа посмотрел на дерево, потом на меня.

— Это про отца?

— Твоя мать так считает.

— Хакон сказал, что дерево слишком красивое, — сообщила Мария.

— Хакон много говорит, когда уверен, что я не слышу.

— Он сказал это при тебе.

— Поэтому до сих пор жив. Я оценил его честность.

Клавье потребовал, чтобы его спустили. Оказавшись на земле, он подошел к вязу, ударил ладонью по стволу и объявил:

— Мой.

— Почему твой? — спросила Мария.

Клавье подумал.

— На щите.

Этого объяснения ему было достаточно.

Жоффруа вытащил деревянный меч и встал рядом с деревом.

— Когда у меня будет настоящий щит, на нем тоже будет вяз?

— Если ты захочешь.

— Конечно, захочу.

— А если станешь служить другому дому?

Он нахмурился, словно я предложил ему переменить имя.

— Я буду служить нашему дому.

— Хороший ответ, — сказала Лейла.

— Он заранее подготовлен, — заметил я.

— Нет.

— Врешь, — сказал я голосом Хакона.

Жоффруа возмущенно посмотрел на меня, а Мария рассмеялась.

Мы остались у дерева до заката. Дети носились вокруг ствола. Клавье собирал камни и складывал их мне на колени. Жоффруа показывал Уильяму прием, которому якобы научился у Георгия. Уильям терпеливо отступал и позволял ему думать, что прием получается. Мария командовала обоими и утверждала, что они держат мечи неправильно.

Лейла сидела рядом со мной на выступающем корне.

— Ты всё еще считаешь? — спросила она.

— Что?

— Деревья. Детей. Дни, которые провел дома.

Я посмотрел на нее.

— Детей пока трое.

— Значит, с этим счетом справляешься.

К вечеру Масул велел накрыть большой стол.

За ним собрались все, кого в первые годы я никогда не подумал бы увидеть одной семьей: нормандцы, ломбардцы, сирийцы, северянин, армянка, бывший пекарский сын из Иерусалима, юный оруженосец, вдова из Бейт-Ралифа и трое детей, каждый из которых считал себя вправе перебивать взрослых.

Марко и Пьетро сидели рядом и спорили о том, кому достался больший кусок баранины. Георгий резал мясо для Клавье. Уильям пытался одновременно есть и отвечать на вопросы Жоффруа об осаде. Мариам следила, чтобы Хакон не налегал на соленое, а Хакон делал вид, что не замечает, как она перекладывает лучшие куски в его миску.

Масул вошел с небольшим кувшином.

Он нес его обеими руками и поставил передо мной с таким видом, будто это была драгоценная реликвия.

— Что там? — спросил Марко.

— Вино, — ответил Масул.

Хакон поднял голову.

— Наше?

— Из здешнего винограда.

— Тогда зачем ты испортил хороший кувшин?

В прежние годы в Бейт-Ралифе уже делали вино. Оно обладало двумя достоинствами: не всегда превращалось в уксус и позволяло обеззараживать воду во время похода. Пить его ради удовольствия мог только человек, решивший наказать себя за тяжкий грех.

Масул снял ткань с горлышка.

— Этот урожай был лучше. И мы дольше держали его в погребе.

— Сколько? — спросил я.

— Достаточно, чтобы перестать надеяться и решиться попробовать.

Он налил вино в чаши. Цвет был темным, с красным отливом. Запах тоже напоминал вино, а не жидкость для снятия ржавчины с доспехов.

Все посмотрели на Хакона.

— Почему я? — спросил он.

— Ты больше всех ругал прежнее, — сказала Мариам.

— Я говорил правду.

— Вот теперь и скажешь.

Хакон поднял чашу, понюхал, сделал осторожный глоток и надолго замолчал.

Марко наклонился вперед.

— Ну?

Хакон выпил еще немного.

— Воду можно больше не пить.

За столом рассмеялись.

Масул старался сохранять достоинство, но улыбка всё-таки появилась у него на лице.

— Дай еще, — сказал Марко. — Надо проверить, не ошибся ли Хакон.

— Ты ему не доверяешь? — спросил Пьетро.

— В важных делах нужна вторая оценка.

— И третья?

— Если дело достаточно важное.

Масул принес второй кувшин.

Вино не было лучшим из тех, что мне доводилось пробовать. В Акре генуэзцы привозили бочки из Лигурии, а в Иерусалиме за королевским столом подавали вина, за которые купцы просили цену хорошей лошади. Наше было молодым, чуть терпким и всё еще отдавало землей.

Но его можно было пить не из военной необходимости.

В каждой чаше были годы: расчищенные поля, посаженные лозы, восстановленные колодцы, люди, вернувшиеся в пустые дома, дети, родившиеся там, где когда-то лежали мертвые деревни. Даже Хакон не сумел бы всё это высмеять.

Хотя он старался.

— Если следующий урожай будет еще лучше, — сказал он, — сюда начнут приходить купцы.

— Это плохо? — спросил Жоффруа.

— Сначала приходят купцы. Потом писцы. Потом люди короля узнают, что у тебя появились деньги.

— Отец и есть человек короля.

— Вот видишь. Один уже здесь.

— Я был здесь раньше вина, — возразил я.

— Значит, Масул слишком медленно работал.

— Завтра ты сам пойдешь в виноградник, — сказала Мариам.

— Я ничего не понимаю в лозах.

— Ты и в крышах не понимаешь. Это тебе не помешало.

— Крыша теперь не течет.

— Дождя нет.

Хакон открыл рот, подумал и выпил еще вина.

После ужина дети долго не хотели расходиться. Клавье уснул у Георгия на руках, сжав кулак на его рукаве. Мария пыталась убедить Лейлу, что может не ложиться до полуночи, поскольку уже большая. Жоффруа просил Уильяма завтра начать занятия до рассвета. Уильям согласился при условии, что Жоффруа сам его разбудит.

Это условие сразу охладило воинственный пыл сына.

Когда дом наконец затих, мы с Лейлой остались вдвоем.

Она сидела возле очага и расчесывала волосы. Огонь почти погас. За стеной ходил ветер, временами ударяя ставней о дерево. Я лежал, глядя на потолочные балки.

— Надолго ты приехал? — спросила Лейла.

— Не знаю.

Она провела гребнем по волосам еще раз.

— На неделю?

— Возможно.

— На две?

— Если в Акре обойдутся без меня.

— А в Иерусалиме?

— Меня пока никто не звал.

Лейла положила гребень.

— Я спросила не это.

Я повернулся к ней.

— Тогда что?

— Можешь ли ты остаться. Не позовут ли тебя. Не обойдется ли без тебя король. Можешь ли ты сам пробыть здесь несколько недель.

— Могу.

Она ждала.

— Постараюсь, — добавил я.

— Ты всё время возвращаешься, Ансель. Но иногда продолжаешь стоять одной ногой в дороге.

Я хотел пошутить, но не нашел подходящих слов.

В памяти снова возник королевский шатер под Сидоном. Складки полотна. Свет лампы. Стрела, которую принес Георгий. Короткое послание. Мысль, пришедшая сразу и оказавшаяся слишком близкой к правде.

После той ночи я несколько раз просыпался, уверенный, что за дверью стоит человек. Не разбойник, не солдат, не враг с обнаженным мечом. Просто человек, который ждет, пока я снова усну.

— Иногда я просыпаюсь и думаю о входе в королевский шатер, — сказал я. — Проверяю, кто стоит у двери. Где Георгий. Не сменили ли стражу раньше времени.

Лейла подошла к постели и легла рядом.

— Здесь нет королевского шатра.

— Знаю.

— Тогда спи.

Она положила голову мне на плечо.

Некоторое время я слушал ветер. Потом шаги часового во дворе. Потом дыхание Лейлы.

И уснул.

Утром меня разбудил стук деревянных мечей.

Жоффруа всё-таки поднялся до рассвета, хотя разбудил не Уильяма, а весь дом. Когда я вышел во двор, он уже сражался с оруженосцем у конюшни. Уильям отбивал удары одной рукой и зевал. Мария стояла между ними и колодцем, объявляя, какие удары следует считать смертельными.

— Ты убит, — сказала она Жоффруа.

— Он меня не коснулся.

— Я видела.

— Ты смотрела на лошадь.

— Я всё равно видела.

Клавье тем временем нашел настоящий щит. Не боевой, а старый, с треснувшим ободом, оставленный возле оружейной для починки. На нем был изображен зеленый вяз над полосой золотой земли.

Мальчик попытался поднять щит.

Щит не сдвинулся.

Клавье взялся обеими руками, уперся ногами и потянул. Щит поднялся, качнулся и накрыл его целиком. Из-под него показались только две ноги.

Мария бросила судейство и побежала к брату. Жоффруа опустил меч. Уильям поднял щит одной рукой и обнаружил под ним совершенно довольного Клавье.

— Мой, — сказал тот.

У мельницы вращалось колесо. В сарае стучали молотки. Хакон у ворот ругался с работником из-за плохо поставленного столба. Мариам стояла рядом, сложив руки на груди, и время от времени объясняла обоим, что они делают неправильно. Лейла и Масул обсуждали, сколько кувшинов вина можно оставить дому, а сколько попытаться продать в Акре.

Никто не кричал о пожаре.

Никто не требовал собирать коней.

Никому не нужно было спасать королевство.

В тот день никто не приехал от короля. Не пришло письмо из Иерусалима. На дороге не появился запыленный гонец, а Хакон ругался только из-за плохо поставленного столба.

Я сидел под старым вязом и смотрел, как мои дети спорят о щите с изображением того же дерева.

Иногда мир длится всего один день.

Но человеку и этого бывает достаточно, чтобы вспомнить, ради чего он возвращается с войны.

BaronSamedi
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Альтернативная История
Logo
Register New Account