Наполеон отменяет марш на Москву: альтернативная история Мира. Глава XI. Германия просыпается
В начале XIX века не существовало страны под названием Германия.
Была лишь огромная мозаика королевств, герцогств, княжеств и свободных городов, разбросанных между Рейном, Эльбой и Вислой. Люди говорили на схожих диалектах, читали одних философов и слушали одних композиторов, но продолжали считать себя саксонцами, пруссаками, баварцами или австрийцами — кем угодно, только не немцами.
И всё же именно в эти годы рождалась сила, которая вскоре перевернёт Европу.
Национализм.
Содержание:
Мир после Наполеона
Немецкие земли пережили эпоху Наполеона тяжелее многих других регионов континента.
Священная Римская империя, существовавшая почти тысячу лет, исчезла буквально по одному требованию французского императора. Пруссия пережила унизительное поражение 1806 года. Австрия потеряла влияние в Германии и была вынуждена создавать новую империю буквально из обломков старого порядка.
Но теперь всё менялось снова.
После русских кампаний 1812–1813 годов и последующих дипломатических кризисов Берлин и Вена постепенно возвращали себе силу.
Пруссия подчинила своему влиянию почти всю Северную Германию.
Австрия закрепилась в Вестфалии.
Саксония и Бавария пытались балансировать между Парижем, Веной и Берлином.
А Франция, несмотря на сохранение империи, больше не могла полностью контролировать германский мир.
Впервые за столетия Германия оказалась без единой наднациональной структуры.
Ни Священной Римской империи.
Ни Рейнского союза.
Ни силы, способной удерживать весь регион в одном политическом порядке.
Это создавало вакуум.
А вакуум очень быстро начала заполнять новая идея.
Рождение нации
Однажды осенью 1817 года молодой студент Берлинского университета поднялся на кафедру и произнёс фразу, вызвавшую бурные аплодисменты аудитории:
— Германия — это не государства. Германия — это народ.
Ещё двадцать лет назад такие слова показались бы странными.
Но теперь они звучали почти естественно.
Национализм распространялся по немецким землям как пожар.
Фихте.
Гердер.
Арндт.
Шеллинг.
Их книги читали студенты, офицеры, чиновники и даже некоторые принцы.
Особенно после унижений, принесённых французской оккупацией.
Многие молодые немцы начали воспринимать Наполеона не как великого реформатора, а как чужеземного захватчика.
Именно тогда в немецкой культуре появился новый образ.
Не просто Германия как территория.
А Германия как судьба.
Пруссия становится центром движения
Главным очагом нового национализма быстро стала Пруссия.
Берлин.
Кёнигсберг.
Военные академии.
Университеты.
Там буквально кипела новая политическая жизнь.
Канцлер Гарденберг, когда-то бывший осторожным реформатором, теперь всё чаще говорил о необходимости «германского возрождения».
Прусские генералы составляли планы будущей войны с Францией почти ежегодно.
Но самым опасным человеком для Европы постепенно становился Карл фон Клаузевиц.
Назначенный директором Военной академии в 1818 году, он проповедовал совершенно новую идею войны.
Не войны армий.
А войны народов.
— Франция побеждала потому, что её народ был вовлечён в войну, — говорил он своим слушателям.
Клаузевиц призывал Пруссию превратить всё государство в военную машину.
Всеобщая мобилизация.
Массовая армия.
Национальная война.
Фактически именно тогда начала рождаться будущая прусская модель государства.
Вартбургский праздник
18 октября 1817 года в замке Вартбург собрались сотни студентов со всей Германии.
Формально — чтобы отметить трёхсотлетие Реформации.
На деле — чтобы впервые открыто заявить о существовании немецкой нации.
Вечером во дворе замка запылали костры.
В огонь бросали французские мундиры.
Портреты Наполеона.
Книги, считавшиеся «антигерманскими».
Кто-то выкрикнул:
— Франция принесла нам унижение!
Толпа ответила рёвом.
Там же впервые появились новые национальные цвета.
Чёрный.
Золотой.
Синий.
Пока ещё неофициальный флаг.
Но уже символ новой Германии.
Вестфалия и мечта Габсбургов
Особенно опасной ситуация становилась в Вестфалии.
После 1816 года там правил эрцгерцог Карл Габсбург — человек куда более либеральный и умный, чем рассчитывал его брат Франц I.
Вместо того чтобы подавлять националистов, Карл начал с ними сотрудничать.
Он приглашал философов.
Поддерживал университеты.
Покровительствовал немецкой культуре.
И постепенно сам начал верить в германское единство.
В 1821 году он написал брату письмо:
— Наша династия — это Германия, воплощённая в семье.
Франц I пришёл в ужас.
Но было поздно.
Национализм уже проник даже в Габсбургскую империю.
Меттерних меняется
Самым неожиданным человеком новой эпохи стал Меттерних.
Тот самый Меттерних, которого считали главным реакционером Европы.
В начале 1820-х он неожиданно начал осторожно использовать национализм в интересах Австрии.
Не потому, что верил в него.
А потому, что понимал: если Вена не возглавит немецкое движение, его возглавит Пруссия.
Во время встречи с баварским королём в 1823 году Меттерних произнёс фразу, которую потом цитировали по всей Германии:
— Австрийцы и баварцы — мы все принадлежим к немецкому народу.
Для Европы это прозвучало почти как взрыв.
Германия радикализуется
Но чем сильнее рос национализм, тем более разным он становился.
В Гамбурге появились республиканцы.
В Берлине — монархисты.
В университетах — либералы.
Среди офицеров — милитаристы.
Одни мечтали о германской республике.
Другие — о великой империи под властью Пруссии.
Третьи — о Германии Габсбургов.
Но всех объединяло одно.
Ненависть к французскому господству.
На одном из студенческих собраний в Берлине в 1824 году молодой оратор выкрикнул:
— Вся Германия от Мааса до Немана должна быть освобождена!
Ему аплодировали стоя.
Французская угроза
Особенно болезненно националисты воспринимали Рейнскую область и западные немецкие земли.
Там французское влияние было слишком сильным.
Элиты говорили по-французски.
Торговля зависела от Парижа.
Даже рабочие на рудниках постепенно начинали использовать французский язык.
Для студентов Берлина это выглядело почти как национальная катастрофа.
Поэт Гёте однажды назвал Франкфурт «вулканом».
И многие националисты верили: однажды этот вулкан действительно взорвётся.
Европа перед новой эпохой
К концу 1820-х Германия уже перестала быть просто географическим понятием.
Она ещё не стала государством.
Но уже стала идеей.
Очень опасной идеей.
Пока что национализм оставался движением студентов, офицеров и буржуазии.
Крестьяне и рабочие ещё не были вовлечены в эту борьбу.
Но история уже начинала ускоряться.
Армии перевооружались.
Тайные общества росли.
Газеты радикализировались.
А молодые люди всё чаще говорили не о династиях, а о народах.
Спустя сорок лет после Французской революции Европа снова подходила к порогу нового мира.
И никто уже не мог остановить этот процесс.
