«С годами я понял, что самые важные перемены в нашей жизни редко начинаются с великих событий. Иногда для этого достаточно одного человека, появившегося на пороге твоего дома. И письма, написанного рукой того, кому ты когда-то был обязан всем».
Из «Записок Анселя де Нантеса».
Другие части цикла
Мы покинули Апамею через четыре дня после штурма. Танкред не торопился возвращаться в Антиохию, пока не убедился, что город останется в надёжных руках. Первые два дня ушли на погребение убитых, помощь раненым и восстановление порядка. Новый правитель ещё не был назначен, а пока князь оставил в цитадели гарнизон под командованием одного из своих рыцарей. Горожане, поначалу опасавшиеся разграбления, постепенно начали открывать лавки. На рынок вернулись торговцы, по улицам снова потянулись ослы с корзинами, а возле колодцев появились женщины с кувшинами. Я наблюдал за этим с некоторым удовлетворением. Война способна разрушить привычный порядок за несколько часов, но если победитель не мешает людям жить, они начинают восстанавливать его с удивительной быстротой.
Танкред распорядился собрать все бумаги, найденные в цитадели. Их оказалось немного. Несколько писем касались продовольствия, другие — передачи распоряжений людям, имена которых нам ничего не говорили. Были и записи на арабском, смысл которых Георгий не сумел установить без помощи более опытного книжника. Князь обещал прислать мне копии всего, что окажется связано с событиями в Акре. Я, в свою очередь, составил подробное донесение для Гуго де Сент-Омера. В нём говорилось о захвате Апамеи, гибели Халафа ибн Мулаиба, участии низаритов и странном поведении их предводителя. Последние слова умирающего проповедника я тоже записал, хотя до сих пор не знал, какое значение им следует придавать.
Наши потери оказались меньше, чем могли бы быть при настоящей осаде, но от этого не становились менее горькими. Среди погибших был антиохийский рыцарь, которого один из защитников увлёк за собой со стены. Его звали Гильом де Бри. Он служил Танкреду несколько лет, имел жену и двоих детей. Я узнал об этом лишь после штурма, когда его товарищи готовили тело к погребению. В тот день мне вновь пришло в голову, что война несправедлива прежде всего своей случайностью. Один человек проходит через десятки сражений и возвращается домой без царапины, а другой погибает от руки противника, который уже потерял оружие и должен был сдаться. Ни храбрость, ни опыт не дают надёжной защиты от подобного исхода.
Перед отъездом я встретился с Танкредом возле цитадели. Он стоял у ворот, наблюдая, как пехотинцы грузят на телеги оставшееся снаряжение. На нём был простой дорожный плащ, меч висел у пояса, а волосы, выбившиеся из-под капюшона, трепал утренний ветер. За несколько дней мы привыкли разговаривать друг с другом без особых церемоний, хотя при посторонних по-прежнему соблюдали положенное уважение.
— Ну что, Ансель, — сказал он, увидев меня, — теперь ты можешь сообщить своему Гуго, что я не только умею отбирать у соседей города, но и возвращать их законным хозяевам.
— Непременно сообщу. Особенно о том, как ты предложил убийцам Халафа добровольно покинуть крепость.
— А что мне оставалось? Я ведь воспитанный человек.
— Разумеется. Особенно когда за твоей спиной несколько сотен вооружённых людей.
Танкред рассмеялся.
— Скажи лучше, доволен ли ты результатом?
Я посмотрел на ворота, за которыми ещё недавно лежали убитые.
— Мы сделали то, ради чего пришли. Но человека, отдававшего приказы нашим убийцам в Акре, так и не нашли.
— Значит, поиски продолжатся.
— Продолжатся.
— И когда ты снова выйдешь на след, дай мне знать. Я не люблю, когда подобные люди чувствуют себя слишком уверенно возле моих владений.
Мы договорились, что переписка между Акрой и Антиохией будет продолжаться независимо от того, обнаружатся ли новые сведения о низаритах. Для Танкреда это было полезно: королевство Балдуина располагалось южнее, и вести оттуда не всегда доходили до Антиохии вовремя. Для меня же знакомство с князем открывало возможность обращаться непосредственно к человеку, который распоряжался значительной частью северных земель франков. Однако, признаюсь, в тот момент я думал об этом меньше всего. За последние дни Танкред перестал быть для меня лишь знаменитым военачальником, которым я восхищался ещё во время Первого крестового похода. Я увидел в нём человека, умеющего слушать, быстро принимать решения и не прятаться за чужими спинами, когда приходилось рисковать.
— Вернёмся в Антиохию, — сказал он. — Там у нас ещё найдётся время поговорить. Ты ведь не собираешься сразу бежать в Акру?
— Собираюсь, если честно.
— Вот так всегда. Стоит человеку обзавестись женой и детьми, как он начинает забывать старых товарищей.
— Насколько я помню, ты ещё недавно называл меня мальчишкой.
— Я и сейчас могу назвать. Но теперь это будет звучать менее убедительно.
— Тогда лучше не пытайся.
Он снова рассмеялся и махнул рукой, приглашая меня следовать за ним.
Обратная дорога до Антиохии прошла без происшествий. Мы двигались не спеша, поскольку вместе с войском возвращались раненые, а несколько телег везли имущество и припасы. Вечерами Танкред нередко приглашал меня к своему костру. Разговоры наши редко касались политики. Чаще мы вспоминали Первый крестовый поход, людей, с которыми когда-то шли через Малую Азию, и события, о которых теперь уже можно было говорить с улыбкой. Танкред рассказывал истории о Боэмунде, я — о Роберте Куртгёзе, а Хакон неизменно находил способ напомнить, что ни один нормандский князь не сумел бы дойти до Иерусалима без варягов, которые вовремя указывали ему дорогу.
— Насколько я помню, — заметил однажды Танкред, — в Антиохии ты чаще указывал дорогу к котлам с похлёбкой.
— Потому что остальные были слишком глупы, чтобы найти их самостоятельно, — невозмутимо ответил Хакон.
— И слишком голодны, чтобы спорить, — добавил я.
— Вот именно. Поэтому вы оба до сих пор живы.
Мы смеялись, и мне было странно думать, что прошло уже восемь лет с тех дней, когда подобные разговоры казались невозможными. Тогда мы были голодными, измученными людьми, не знавшими, переживём ли следующую неделю. Теперь один из нас правил Антиохией, другой командовал Акрой, а третий по-прежнему считал своим долгом напоминать обоим, насколько они неразумны.
В Антиохии мы задержались ещё на два дня. Танкред устроил приём для своих рыцарей и командиров, на котором объявил о возвращении Апамеи под его власть. Мне тоже пришлось присутствовать, хотя я предпочёл бы провести это время за письмами. Князь публично поблагодарил меня и моих людей за участие в походе, а затем, к моему неудовольствию, рассказал собравшимся, как когда-то совсем юный оруженосец Роберта Куртгёза помогал открывать ворота Антиохии. Хакон, разумеется, не упустил возможности добавить несколько подробностей, которые я предпочёл бы оставить в прошлом.
На следующее утро мы должны были выехать.
Прощание состоялось во внутреннем дворе княжеского дворца. Наши люди уже сидели в сёдлах, у ворот ждали Марко и Георгий, а Хакон проверял подпругу своего коня, хотя я прекрасно видел, что делает он это исключительно для того, чтобы не участвовать в церемониальных разговорах. Танкред вышел в сопровождении нескольких рыцарей. На нём был богатый плащ, скреплённый у плеча золотой застёжкой, и впервые за всё время нашего знакомства он выглядел скорее правителем, чем воином.
Я спешился и подошёл к нему.
— Сир Танкред, благодарю за гостеприимство и помощь, оказанную мне и моим людям. Передам королю Балдуину и сиру Гуго всё, что мы узнали об Апамее.
— А я передам им, что у тебя слишком дурной характер для посланника, — ответил он. — Ты постоянно задаёшь вопросы, споришь и совершенно не умеешь вовремя соглашаться.
— Надеюсь, это не помешает нашей дружбе.
Танкред посмотрел на меня внимательнее. Улыбка исчезла с его лица, хотя глаза оставались тёплыми.
— Ансель, когда ты приехал в Антиохию, я помнил тебя оруженосцем Роберта. Молодым нормандцем, который старался выглядеть старше своих лет и слишком внимательно слушал разговоры людей, имевших право решать судьбы армий. Теперь передо мной стоит рыцарь, которому доверяют короли и который сам отвечает за людей. Я рад, что увидел это собственными глазами.
Я не сразу нашёлся с ответом.
— Ты слишком добр ко мне, Танкред.
— Не привыкай. В следующий раз я могу потребовать от тебя войско.
— Если потребуется, я приведу людей. Но сперва придётся получить разрешение Балдуина.
— Вот видишь, — усмехнулся он. — Всё-таки научился быть осторожным.
Он сделал шаг вперёд и крепко обнял меня. Я ответил тем же. Несколько мгновений мы стояли молча, как два старых товарища, которым не требовалось больше слов. Затем Танкред отступил и положил руку мне на плечо.
— Запомни, Ансель. В Антиохии у тебя есть друг. Не посланник, не союзник по необходимости, а друг. Если однажды тебе понадобится моя помощь, не трать время на длинные письма.
— И ты помни, что в Акре тебя всегда примут.
— А в Бейт-Ралифе?
— Там тоже. Хотя вино я заранее спрячу.
Танкред расхохотался так громко, что несколько его рыцарей обернулись.
— Неужели ты до сих пор помнишь?
— Я несколько лет восстанавливал хозяйство после того, как твои люди прошли через мои будущие владения. Такое трудно забыть.
— Значит, приеду непременно. Хочу убедиться, что ты наконец научился прятать запасы от голодных нормандцев.
Мы обменялись последним рукопожатием. Я поклонился, вернулся к коню и вскочил в седло. Когда мы выезжали из дворцовых ворот, Танкред ещё стоял на ступенях, провожая нас взглядом. Я поднял руку на прощание, и он ответил тем же.
Тогда я ещё не знал, сколько раз наши дороги пересекутся вновь. Но уже понимал, что возвращаюсь из Антиохии с приобретением, которое нельзя было измерить ни землями, ни золотом, ни числом воинов. В годы Первого крестового похода нас связывала общая цель. Теперь между нами возникло нечто более личное — доверие, проверенное временем и совместным делом. Такие отношения редко рождаются за пиршественным столом. Чаще для них требуется пройти рядом через опасность, а потом обнаружить, что тебе по-прежнему приятно разговаривать с этим человеком.
Дорога в Акру заняла немало дней. Мы шли через земли, знакомые мне ещё со времён первого похода, и я невольно замечал, насколько изменилось моё отношение к ним. Когда-то я видел прежде всего крепости, дороги и места, где можно найти воду для лошадей. Теперь обращал внимание на рынки, состояние полей, караванные стоянки и деревни, которые выглядели богаче или беднее соседних. Хакон не раз смеялся надо мной, утверждая, что я окончательно превратился из рыцаря в сборщика налогов. Я отвечал, что сборщик налогов, способный выставить сотню вооружённых людей, гораздо полезнее рыцаря, который умеет лишь красиво размахивать мечом.
— Скоро ты начнёшь считать кур в каждой деревне, — заметил он однажды.
— Если они принадлежат мне, непременно.
— А потом будешь требовать, чтобы они несли яйца по расписанию.
— Это называется хорошим управлением.
— Нет, Ансель. Это называется безумием. Даже куры должны иметь право на отдых.
Георгий и Марко поддержали его, и остаток дня мне пришлось выслушивать рассуждения о том, какие обязанности следует возложить на кур, гусей и прочую домашнюю птицу в моих владениях. В конце концов я пригрозил назначить Хакона главным надзирателем за курятниками Бейт-Ралифа, после чего разговор, к моему удовлетворению, прекратился.
Когда впереди наконец показались стены Акры, я почувствовал знакомое облегчение. Море блестело под солнцем, над портом кружили чайки, а возле причалов теснились корабли с высокими мачтами. С дороги город выглядел почти так же, как в день нашего отъезда, но я знал, что за это время здесь успели произойти десятки событий, требовавших моего внимания. Бенедикт наверняка приготовил целую кипу отчётов, Карл де Монсе — список происшествий в гарнизоне, а Пьетро — жалобы на торговцев, которые вновь пытались уклониться от установленных пошлин.
У ворот нас встретили несколько моих людей. Один из них немедленно отправился сообщить о прибытии, другой взялся проводить отряд к месту размещения. Пьетро появился прежде, чем мы успели добраться до двора. Он обнял Марко, обменялся несколькими словами с Георгием, а затем подошёл ко мне.
— Добро пожаловать домой, сир. Надеюсь, поездка оказалась полезной.
— Полезной, хотя и несколько более кровавой, чем я рассчитывал. Что у нас?
— В городе спокойно. Карл держит гарнизон в порядке, Бенедикт считает деньги, а купцы жалуются, что мы берём с них слишком много.
— Значит, ничего не изменилось.
— Почти ничего, — ответил Пьетро, и мне показалось, что он собирается добавить что-то ещё. Однако в этот момент из дома выбежал Жофруа, за которым поспешно следовала служанка.
Сын увидел меня и бросился вперёд с такой решимостью, что я едва успел спешиться. Я подхватил его на руки, а он немедленно принялся рассказывать что-то о лошади, которую ему обещали показать, о разбитой чашке и о том, как Мария научилась хватать его за волосы. Большую часть рассказа я не понял, но это совершенно не имело значения. Через несколько мгновений на крыльце появилась Лейла с дочерью на руках. Она остановилась, улыбнулась, и я вдруг почувствовал, насколько сильно соскучился по дому.
— Ты вернулся, — сказала она, когда я подошёл.
— Как видишь.
— И даже целый.
— Почти.
Она внимательно посмотрела на меня.
— Что значит «почти»?
— Это значит, что я очень устал и хотел бы сперва поесть, прежде чем отвечать на вопросы.
— Значит, всё как обычно.
Я поцеловал её, затем осторожно взял на руки Марию. Дочь смотрела на меня с тем серьёзным удивлением, с каким маленькие дети разглядывают людей, чьи лица ещё не успели запомнить. Жофруа немедленно потребовал, чтобы я взял и его, и мне пришлось объяснить, что двух детей одновременно носить гораздо труднее, чем меч и щит.
Вечером мы ужинали всей семьёй. Лейла рассказывала о делах Бейт-Ралифа, о письмах Масула и о том, что несколько деревень обещают хороший урожай. Я поведал ей о встрече с Танкредом, о походе на Апамею и о том, что удалось узнать о низаритах. О некоторых подробностях штурма умолчал. Не потому, что хотел скрыть от неё правду, а потому, что не видел смысла приносить домой картины, от которых сам ещё не успел избавиться.
— Значит, Танкред теперь твой друг? — спросила она.
— Похоже на то.
— Хорошо. Друзья среди князей иногда бывают полезны.
— Ты рассуждаешь как настоящий торговец.
— А ты слишком долго прожил со мной, чтобы удивляться этому.
Я рассмеялся. Потом она рассказала, что в моё отсутствие в Акру прибыл молодой нормандец, который несколько дней добивался встречи со мной.
— Молодой? — переспросил я.
— Совсем мальчик. Лет четырнадцати, может, немного больше. Говорит по-французски, держится воспитанно, хотя видно, что дорога далась ему нелегко.
— Чего он хочет?
— Утверждает, что привёз письмо от герцога Роберта Нормандского.
Я отложил ложку.
— От Роберта Куртгёза?
— Именно.
Несколько мгновений я молчал. Имя моего прежнего господина неожиданно вернуло меня на много лет назад, в Нормандию, где я ещё был послушником бенедиктинского монастыря. Я вспомнил прохладные коридоры обители, запах воска и старых книг, долгие службы и тот день, когда в монастырь прибыл герцог Роберт. Тогда я прислуживал за столом и подносил ему вино. Он обратил на меня внимание, спросил имя, а услышав, что я сын Гуго де Нантеса, долго смотрел на меня, словно увидел перед собой человека из далёкого прошлого.
Мой отец когда-то служил телохранителем Вильгельма Завоевателя и учил юного Роберта владеть мечом. Герцог хорошо помнил его. Именно это воспоминание изменило мою жизнь. Роберт поговорил с настоятелем и решил забрать меня из монастыря, сказав, что негоже хорошему мечу ржаветь среди монастырских стен. Так я стал его оруженосцем, хотя ещё накануне не мог представить, что когда-нибудь покину обитель и отправлюсь вслед за нормандскими рыцарями.
После крестового похода наши пути разошлись. Роберт вернулся в Европу, где его ожидала борьба за наследство Вильгельма Завоевателя, а я остался в Святой земле. Мы обменялись несколькими письмами, но со временем известия стали приходить всё реже.
— Где этот юноша? — спросил я.
— Бенедикт поселил его в доме для гостей. Он хотел немедленно отправить мальчика к тебе, но я велела подождать до утра.
— Правильно сделала.
Лейла внимательно посмотрела на меня.
— Ты знаешь, кто он?
— Пока нет. Но если письмо действительно от Роберта, завтра выясним.
Ночь я провёл беспокойно. Мне снился старый монастырский двор, где я когда-то проводил дни за работой и молитвами. Я видел Роберта таким, каким запомнил его перед крестовым походом: широкоплечим, шумным, с неизменной улыбкой и привычкой хлопать собеседника по плечу так сильно, что тот едва удерживался на ногах. Утром я проснулся раньше обычного и некоторое время лежал, пытаясь понять, почему воспоминания, давно казавшиеся далёкими, вдруг стали такими отчётливыми.
После завтрака я велел Бенедикту привести гостя.
Юноша вошёл в мой кабинет в сопровождении брата Бенедикта. На вид ему действительно было около четырнадцати лет. Он был светловолосым, с серыми глазами и открытым лицом, на котором ещё сохранялась детская мягкость. Дорожная одежда была добротной, но без украшений, сапоги заметно поношены, а на поясе висел простой нож. Он держался прямо, хотя я видел, что немного волнуется. Остановившись у стола, мальчик поклонился.
— Сир Ансель де Нантес?
— Он самый. А ты?
— Уильям, сир.
— Уильям… как?
Юноша на мгновение замялся.
— Уильям, сын Роберта Нормандского.
Я внимательно посмотрел на него. Теперь, когда он назвал отца, сходство стало очевидным. Та же линия бровей, тот же широкий лоб, похожая манера слегка склонять голову, прежде чем ответить на вопрос. Даже взгляд напоминал Роберта, хотя в нём пока не было той усталости, которую я замечал у герцога в последние годы крестового похода.
— Сын герцога Роберта?
— Его бастард, сир, — спокойно уточнил юноша. — Отец велел мне не скрывать этого.
Мне понравилось, как он произнёс эти слова. Без вызова, без смущения и без попытки придать своему происхождению большее значение, чем оно имело.
— Что ж, Уильям, добро пожаловать в Акру. Надеюсь, дорога была не слишком тяжёлой.
— Долгой, сир. Но я добрался благополучно.
— Один?
— Нет. Отец отправил со мной двух людей. Они проводили меня до корабля, а потом один из них сопровождал до Акры. Он уже собирается возвращаться.
— Понятно. Ты привёз письмо?
Юноша достал из-за пазухи небольшой свёрток, завёрнутый в ткань, и протянул мне. Я развернул его и увидел плотный лист пергамента, сложенный несколько раз и запечатанный воском. На печати был знакомый знак герцога Нормандского. Я провёл пальцем по оттиску и почувствовал странное волнение.
— Отец велел передать его лично вам, сир, — сказал Уильям.
— И что он рассказал тебе обо мне?
Юноша задумался.
— Сказал, что вы когда-то служили ему оруженосцем. И что до этого жили в монастыре.
— Это правда.
— Ещё он сказал, что вы всегда внимательно слушали и мало говорили. И что я должен у вас этому научиться.
Я невольно улыбнулся.
— Вот как?
— Да, сир. Хотя он добавил, что мне, вероятно, будет труднее, чем вам.
— Почему?
— Потому что я люблю разговаривать, сир.
Я рассмеялся. Теперь сомнений почти не оставалось. Подобное замечание мог сделать только мой прежний господин.
— Умеешь читать, Уильям?
— Да, сир. И писать тоже.
— Верхом ездить?
— Конечно.
— С оружием обращаться?
— Немного. Меня учили мечу и копью, но настоящего боя я ещё не видел.
— И хорошо. Успеешь.
Он кивнул, хотя по лицу было заметно, что с последними словами он не вполне согласен. В этом тоже было что-то знакомое. Когда-то я сам считал, что каждый день, проведённый без настоящего сражения, является потерянным временем.
— Бенедикт, — сказал я, — позаботься, чтобы наш гость ни в чём не нуждался. Пусть отдохнёт после дороги. Позднее я с ним поговорю.
Уильям поклонился.
— Благодарю, сир.
Он уже направился к двери, когда я остановил его.
— Уильям.
— Да, сир?
— Ты похож на своего отца.
Юноша улыбнулся, и сходство стало ещё заметнее.
— Мне часто об этом говорят.
Когда дверь за ним закрылась, я некоторое время сидел неподвижно, держа письмо в руках. Бенедикт, заметив моё состояние, тихо вышел, оставив меня одного.
Я сломал печать и развернул пергамент.
Почерк был знакомым. Роберт никогда не отличался особенной любовью к письму, и его строки по-прежнему выглядели так, словно он торопился закончить неприятную обязанность. Но буквы были выведены уверенно, а в некоторых местах я заметил исправления, сделанные той же рукой. Он писал сам, без помощи секретаря.
Я придвинул письмо ближе к свету.
«Анселю де Нантесу, рыцарю и господину Акры, от Роберта, герцога Нормандии.
Дорогой мой Ансель!
Не знаю, сколько времени пройдёт, прежде чем это письмо окажется в твоих руках. Возможно, к тому дню многое уже изменится. Поэтому прошу тебя прочитать его внимательно и не удивляться тому, что я обращаюсь к тебе с просьбой, которой прежде никогда бы не осмелился обременить своего оруженосца.
С тех пор как мы расстались в Святой земле, минуло немало лет. Я часто вспоминаю наши дни под Антиохией, долгую дорогу к Иерусалиму и людей, которых мы оставили в тех краях. Иногда мне кажется, что это была совсем другая жизнь. Там мы голодали, терпели жажду, сражались с врагами, которые не скрывали своих намерений, и радовались каждому дню, когда Господь позволял нам остаться в живых. Здесь, в Нормандии, всё устроено гораздо сложнее, хотя люди называют это мирной жизнью.
Ты, вероятно, слышал о моих делах. После смерти брата Вильгельма я попытался добиться того, что считал своим правом. Английская корона досталась Генриху, и с тех пор между нами не было настоящего мира. Мы заключали соглашения, обменивались обещаниями, встречались и расходились, но каждый из нас понимал, что рано или поздно дело вновь дойдёт до оружия. Я слишком долго отсутствовал в Европе, чтобы, вернувшись, обнаружить, что всё осталось по-прежнему. За годы нашего похода здесь выросли новые люди, появились новые обязательства, а старые друзья научились искать выгоду там, где прежде говорили о верности.
Иногда я думаю, что совершил ошибку, вернувшись из Иерусалима. Не потому, что жалею о Нормандии. Это земля моего отца, и я обязан ей всем, что имею. Но в Святой земле я хотя бы понимал, ради чего просыпаюсь каждое утро. Мы могли спорить, ссориться, даже ненавидеть друг друга, однако впереди у нас всегда оставалась общая цель. Здесь же я нередко не могу понять, кто из людей, сидящих за моим столом, первым поднимет оружие против меня, если Генрих предложит ему более выгодные условия.
Бывают вечера, когда я вспоминаю Иерусалим и спрашиваю себя, не следовало ли остаться там. Возможно, я нашёл бы небольшой замок, собрал вокруг себя старых товарищей и прожил остаток жизни, защищая дороги от разбойников. Ты, конечно, скажешь, что я не выдержал бы подобного существования и года. Вероятно, будешь прав. Но теперь мне позволено хотя бы мечтать о том, чего уже нельзя изменить.
Особенно тяжело мне вспоминать события того года, когда погиб мой брат Вильгельм. Незадолго до этого на охоте погиб и мой сын Ричард. Две смерти, обе внезапные, обе столь нелепые, что я до сих пор не могу примириться с ними. Я видел множество людей, павших в сражениях, но там хотя бы можно было понять, что произошло. А здесь человек выезжает утром в лес и к вечеру уже лежит на погребальных носилках. После этого трудно поверить, что мы действительно распоряжаемся собственной судьбой.
Но довольно о печальном. Я хочу сказать тебе кое-что, что давно должен был сказать.
До меня доходят вести о тебе, Ансель. Не так часто, как хотелось бы, но достаточно, чтобы я знал: мой бывший оруженосец стал человеком, чьё имя произносят с уважением далеко за пределами Акры. Мне рассказывали о твоей службе королю Балдуину, о сражениях при Рамле и о том, как ты заслужил прозвище Ансель Акрийский.
Признаюсь, когда я впервые услышал это имя, мне вспомнился совсем другой Ансель. Тихий, серьёзный юноша, которого я когда-то принял к себе из бенедиктинского монастыря. Ты мало говорил и никогда не стремился обратить на себя внимание. Поначалу я даже сомневался, сумеет ли человек, воспитанный среди молитв и монастырских стен, привыкнуть к жизни рыцаря. Но вскоре заметил, что ты слушаешь гораздо внимательнее других и замечаешь то, мимо чего проходят люди вдвое старше тебя.
Помнишь нашу первую встречу? Ты стоял передо мной в монастырской одежде, с кувшином вина в руках, и я вдруг увидел в тебе черты твоего отца. Гуго де Нантес когда-то учил меня держать меч, а спустя годы судьба привела меня к его сыну. Я тогда сказал настоятелю, что негоже хорошему мечу ржаветь в монастыре, и забрал тебя с собой. Признаюсь, с тех пор я ни разу не пожалел об этом решении.
Я не знаю, многому ли сумел тебя научить. Теперь, оглядываясь назад, думаю, что ты научился куда большему, просто наблюдая за нами. И, надеюсь, сумел избежать некоторых ошибок, которые мы совершали у тебя на глазах.
Я горжусь тобой, Ансель. Не только твоими победами, но и тем, что ты сумел построить собственный дом, обзавестись семьёй и стать человеком, которому доверяют другие. Твой отец, если бы Господь позволил ему увидеть тебя теперь, гордился бы не меньше моего. Я хорошо помню, каким он хотел тебя видеть. Думаю, ты оправдал его надежды.
Ты, наверное, захочешь узнать о Дрого. Этот негодяй по-прежнему служит мне и теперь командует сотней людей. Несколько лет назад он женился на дочери мельника, чем немало удивил всех, кто знал его прежде. У них уже трое детей, и, судя по всему, жена держит его в такой строгости, какой мне никогда не удавалось добиться. Впрочем, на службе он остался прежним: ворчит, спорит, но исполняет приказания лучше многих людей, которые умеют красиво кланяться. Когда я сказал ему, что собираюсь писать тебе, он велел передать, что по-прежнему считает тебя слишком худым для настоящего нормандского рыцаря. Я ответил, что если ты всё ещё жив после стольких сражений, значит, твоя худоба имеет некоторые преимущества.
Теперь о главном.
Вместе с этим письмом к тебе прибудет мальчик по имени Уильям. Ему четырнадцать лет. Он мой бастард, и я не намерен скрывать этого ни от тебя, ни от него самого. Я признал его своим сыном, дал ему воспитание, какое считал необходимым, и позаботился, чтобы он научился грамоте, верховой езде и основам военного дела. Но я никогда не обещал ему земель или титулов, которых он не имеет права требовать. Он знает своё положение и, надеюсь, не станет доставлять тебе неприятностей из-за собственного происхождения.
Уильям хороший мальчик. Иногда слишком весёлый, иногда слишком беспечный, но сердце у него доброе. Он любит шутки, легко сходится с людьми и обладает удивительной способностью находить приключения даже там, где их, казалось бы, невозможно отыскать. Боюсь, в этом он слишком похож на меня. Если ты обнаружишь, что он предпочитает компанию конюхов обществу важных господ, не удивляйся. Я и сам в его возрасте поступал так же.
Я прошу тебя принять его своим оруженосцем.
Когда-то я забрал тебя из монастыря, почти ничего не зная о том, каким человеком ты станешь. Теперь я отправляю к тебе собственного сына, потому что знаю, каким человеком стал ты. Пожалуй, это лучшее свидетельство моего доверия, какое я могу тебе дать.
Научи его тому, чему когда-то учил тебя я. Но ещё больше прошу научить его тому, чего сам так и не сумел постичь. Ты всегда умел думать прежде, чем действовать. Теперь я понимаю, насколько редким бывает это качество. Если Уильям приобретёт хотя бы часть твоего благоразумия, честности и умения отвечать за людей, я буду считать, что сделал для него больше, чем мог бы сделать, оставив ему богатое наследство.
Не оказывай ему особых почестей из-за моего имени. Пусть служит, ухаживает за конями, чистит оружие, сопровождает тебя в дороге и учится всему, чему положено учиться оруженосцу. Когда заслужит шпоры, ты сам решишь, достоин ли он их. Я доверяю твоему суждению.
Ты, вероятно, спросишь, почему я отправляю мальчика так далеко от дома.
Ответ прост, хотя мне нелегко его написать. В Нормандии вновь собираются войска. Генрих не намерен оставлять меня в покое, а я не могу уступить ему всё, что принадлежало нашему отцу. Мы движемся к сражению, которого, возможно, ещё можно было бы избежать, если бы оба были мудрее. Но я слишком хорошо знаю своего брата и самого себя, чтобы надеяться на это.
Я собираюсь выступить к Теншебре. Людей у меня меньше, чем хотелось бы, а некоторые из тех, на кого я рассчитывал, уже начали искать оправдания своему отсутствию. Не стану притворяться перед тобой, Ансель: положение моё тяжёлое. Я могу проиграть. И если это случится, не знаю, что Генрих решит сделать со мной.
Уильям не имеет отношения к нашей распре. Он не наследник Нормандии, не претендент на английскую корону и не должен расплачиваться за ошибки своего отца. Но я слишком долго прожил среди государей, чтобы не понимать: даже бастард побеждённого герцога может оказаться полезен тому, кто захочет причинить боль его отцу. Поэтому я отправляю его туда, куда не дотянутся руки людей, делящих между собой наследство Вильгельма Завоевателя.
Я мог бы доверить его многим. Но лишь немногим доверил бы без страха.
Ты один из них.
Если Господь дарует мне победу, я напишу тебе вновь. Возможно, однажды мне даже удастся приехать в Акру, увидеть твой дом, познакомиться с твоей женой и детьми и убедиться, что ты действительно стал таким важным господином, каким тебя описывают в письмах. Мы выпьем вина, вспомним Антиохию, посмеёмся над Дрого и, быть может, впервые за много лет поговорим не о войне и долге, а просто о жизни.
Но если всё сложится иначе, прошу тебя об одном: не позволяй Уильяму считать, что он обязан продолжать мои распри. Я слишком много лет потратил на борьбу за короны и земли. Пусть он найдёт собственное место в мире и заслужит его своими делами.
Береги его, Ансель. Не как сына герцога, а как мальчика, которого я доверяю человеку, ставшему мне дороже многих родственников.
Когда-то твой отец учил меня, потом я учил тебя, а теперь настал твой черёд. Не знаю, каким человеком вырастет Уильям, но надеюсь, что однажды смогу гордиться им так же, как сегодня горжусь тобой.
Прощай, мой дорогой оруженосец. Я всё ещё помню тебя юношей в монастырской одежде, с кувшином вина в руках. Теперь ты стал рыцарем, о котором говорят далеко за пределами Святой земли. И я рад, что когда-то сказал настоятелю: негоже хорошему мечу ржаветь в монастыре.
Да хранит вас Господь.
Роберт, герцог Нормандии.
Написано в Нормандии, накануне выступления против Генриха, в лето Господне 1106-е».
Конец второго тома
