Камо: оружие, взрывчатка и «актёрская школа»-человек, которого боялась охранка и не заметила история
Если бы в 1907 году следователь Тифлисского жандармского управления составлял список самых опасных людей Российской империи, Симон Аршакович Тер-Петросян вошёл бы в него без колебаний. Тридцать четыре года спустя его имя носили заводы и пароходы, о нём писали детские книжки и снимали фильмы. А сегодня Камо — фигура почти вычеркнутая: слишком неудобная для любой эпохи. Профессиональный революционер, грабитель банков, человек, симулировавший сумасшествие под иглами немецких психиатров, четырежды приговорённый к смерти и погибший под грузовиком через пять лет после революции, которой отдал всё. Ленин называл его «человеком совершенно исключительной преданности, отваги и энергии» — и это, пожалуй, единственная оценка, с которой соглашались все, включая его врагов.
Гори, 1882: мальчик из зажиточного дома
Симон Тер-Петросян родился 15 (27) мая 1882 года в Гори — том же городе, что и Иосиф Джугашвили, его будущий друг и соратник. Отец, подрядчик, был человеком состоятельным, но деспотичным; матери на момент рождения старшего сына было всего пятнадцать лет, и она души не чаяла в первенце. Из её детей выжили пятеро; две сестры, Арусяк и Джаваир, позже тоже окажутся в революционном движении и даже отсидят в тифлисской губернской тюрьме.
Учёба Симону не давалась: в семье говорили по-грузински, а в армянской школе требовался ещё и русский. Счастливый ребёнок — он пел в церковном хоре и поначалу был набожен — к четырнадцати годам превратился в юного вольнодумца. В 1898 году его исключили из училища; в разных источниках причина варьируется от «дурного поведения» до «вольнодумства на уроках закона Божьего». Юноша уехал в Тифлис к тётке с вполне прозаической целью — подготовиться к экзамену на вольноопределяющегося.
Есть в его биографии эпизод, который сам Камо считал ключевым. В 1892 году, десятилетним мальчишкой, он стал свидетелем публичной казни в Гори: вешали двух молодых людей, застреливших из мести грузинского князя. По семейной легенде, ребёнок молился — и дал себе слово жить так, чтобы никогда не оказаться на месте осуждённых без своего согласия. Через двадцать один год он сам будет четыре раза приговорён к повешению и каждый раз спасётся.
Кличка, из-за которой не повезло с русским
В 1901 году Симон вступил в РСДРП и два года выполнял технические поручения: возил нелегальную литературу по всему Кавказу — от Батума до Баку. Тогда же появилась и знаменитая кличка. Тер-Петросян, выросший в грузинско-армянской среде, плохо выговаривал русское «кому» — получалось «камо». Прозвище, по легенде, приклеилось к нему благодаря земляку Джугашвили, и самому Симону оно понравилось — звучало «интернационально». Второй его псевдоним был честнее и мрачнее: «Косой» — за повреждённый левый глаз, след одной из первых боевых операций.
В ноябре 1903 года на станции Батум его впервые задержали — с тремя сотнями прокламаций на трёх языках. Через девять месяцев, в июле 1904-го, он совершил свой первый побег: во время прогулки во дворе тюрьмы разбежался, оттолкнулся от выступа стены, перемахнул через ограду — и был таков. Начальник батумской тюрьмы разослал телеграммы по всему краю, но беглец, переодетый князем Давдариани, к тому времени спокойно ехал поездом в Тифлис. В том же 1904 году он примкнул к большевикам.
Курьер Ленина: оружие, взрывчатка и «актёрская школа»
К революции 1905 года Камо превратился в то, что партийный жаргон называл «техником» — специалистом по самым опасным участкам подпольной работы: типографии, контрабанда, взрывчатка. Он работал с Максимом Литвиновым, руководившим закупкой оружия за границей, сопровождал транспорты через границу; один из кораблей с партией оружия, закупленного большевиками в Болгарии, по пути в Россию затонул — и Камо снова перезапускал всю операцию с нуля.
В декабре 1905 года, во время тифлисского восстания, он был ранен и избит, попал в тюрьму — и снова выкрутился, выдав себя за другого заключённого. К 1907 году он уже руководил боевой организацией Кавказского союзного комитета, и у него сложился стиль, от которого шарахались даже соратники: бесстрашие в пограничной зоне между героизмом и жестокостью. О его «проверках на верность» ходили легенды — инсценировки арестов и расстрелов собственных бойцов, чтобы выявить трусов и провокаторов. Однажды такое испытание сломало не агента, а психику случайного человека: двоюродного брата жены Сталина, Фёдора Аллилуева, который после «инсценировки» со «сгоревшим сердцем командира» заболел и не оправился до конца жизни.
Тифлис, 13 июня 1907 года: тридцать пять минут, изменившие биографии
Операция, вошедшая в историю как Тифлисская экспроприация, была подготовлена месяцами. Сталин, возглавлявший тифлисскую боевую организацию, обеспечивал разведку и общее руководство; Камо — саму механику налёта. Бомбы изготавливались на подпольных квартирах по рецептам Леонида Красина; за пару недель до операции одна из них взорвалась в руках — Камо был контужен и повредил второй глаз.
В полдень 13 июня 1907 года казначейский фаэтон с деньгами из почтового вагона в сопровождении казаков въехал на Эриванскую площадь. Боевики, изображавшие крестьян, забросали экипаж серией бомб — по свидетельствам очевидцев, не менее восьми. Взрывы были такой силы, что вылетели стёкла в домах по периметру площади; погибли десятки людей, включая случайных прохожих. Камо, в мундире кавалерийского офицера, на полном ходу влетел в облако пыли и дыма на пролетке, принял мешки с деньгами и выехал с площади, по пути крикнув встречному полицейскому экипажу: «Деньги в безопасности! На площадь!» — и полицейские послушно повернули вспять.
Показательная деталь, которую жандармы установят лишь много лет спустя: пристав, командовавший разгоном толпы на Эриванской площади в первые минуты после взрыва, — это был сам Симон Тер-Петросян. Мало кто из революционеров обладал таким актёрским даром: переодевшись в полицию, он собственными руками уводил свидетелей от места события, в котором только что сыграл главную роль.
Добыча, которую невозможно было потратить
По разным подсчётам, было похищено от 241 до 341 тысячи рублей — огромная сумма, эквивалентная сегодня, по разным методикам, четырём–шести миллионам долларов. Но почти вся добыча лежала в пятисотрублёвых билетах с портретом Петра I. Номера купюр полиция телеграфом разослала по банкам России и Европы. Попытки обмена в Париже, Мюнхене и Женеве кончались арестами: в Париже схватили Литвинова, будущего наркома иностранных дел. Большая часть денег в итоге была сожжена в 1909 году по решению партийного совещания — тактически безупречный налёт обернулся стратегическим провалом, глубоким расколом внутри РСДРП и международным скандалом.
Летом 1907 года Камо, под именем князя Дадиани, совершил свой самый странный вояж: добрался до Финляндии, лично встретился с Лениным и вернулся в Тифлис с новой партией оружия и взрывчатки — для следующих экспроприаций.
Берлин: великая симуляция
9 ноября 1907 года в Берлине немецкая полиция по наводке провокатора Якова Житомирского провела обыск на квартире Камо. В чемодане с двойным дном нашли взрывчатку, оружие и революционную литературу. Перед Камо встал вопрос жизни и смерти: русская охранка добивалась его выдачи как уголовного преступника — а за ограбление с человеческими жертвами ждала виселица.
Решение было найдено в самом законе: душевнобольных нельзя судить и выдавать до выздоровления. Камо начал симулировать сумасшествие — и сделал это с таким мастерством, что вошёл в историю психиатрии как клинический случай, обсуждавшийся профессорами. В подследственной камере он буянил и кидался на надзирателей; его раздели догола и посадили в подвал с минусовой температурой — там, где замерзала вода, он провёл девять суток, внешне невозмутимый. В Моабитской тюрьме он мог неделями не спать, упёршись головой в стену, гонялся за воображаемыми мухами, не реагировал на избиения.
Врачи диагностировали «истерическое расстройство чувствительности кожи»: отдельные участки тела якобы не реагировали на боль. И стали это проверять. Иглы под ногти. Иглы в спину. Раскалённый металл по бедру. Ни звука, ни дрожи. Следы этих «испытаний» остались на теле Камо до конца жизни — это была не пытка ради признания, а попытка разоблачить симуляцию, и он её выдержал. Профессор Вернер, изучив двадцать месяцев наблюдений, заключил: «Болезненные явления настолько сложны, что всегда верная симуляция их едва ли вообще возможна». Наконец, привёл он последний аргумент: «такие физические явления, как ускорение сердцебиения и дрожание век, вообще не могут быть симулированы». Нельзя сказать, что Камо с этим спорил: секрет его мастерства состоял в том, что он умел управлять и тем, что Вернер считал неуправляемым.
Приговор был прост: психически болен, суду не подлежит, выдаётся России как больной. Осенью 1909 года Камо доставили в Тифлис и поместили в Метехский тюремный замок, а затем в психиатрическую больницу. Европейская социалистическая пресса к тому времени успела объявить «безумца Мирского» героем революции; его защитой занимался лично Карл Либкнехт. Парадокс закрутился: чтобы спастись, Камо должен был симулировать безумие до самого побега — а «выздоровев» слишком рано, он рисковал вернуться на скамью подсудимых.
Побег из психушки и четыре приговора
В августе 1911 года Камо бежал из тифлисской психиатрической больницы — при помощи купленного служителя, который позже на следствии вспоминал: «Он при докторах и надзирателях вёл себя иначе, чем без них». Через Батум он вырвался за границу, был в Париже у Ленина, а затем, вопреки всякой логике, вернулся в Россию — снова за экспроприациями.
В 1912 году он организовал нападение на денежную почту на Коджорском шоссе под Тифлисом. На этот раз не повезло: ограбление провалилось, Камо был ранен и арестован. Дело разваливалось на четыре эпизода, и по каждому его приговорили к смертной казни — четыре повешения в одном лице. Судьбу снова решил не камень, не вода и не врач, а человек: прокурор, проникшийся симпатией к подсудимому, намеренно затягивал утверждение приговора — и дотянул до амнистии по случаю 300-летия дома Романовых. Четыре смертных приговора превратились в двадцать лет каторги; с 1915 года Камо отбывал её в Харьковской тюрьме. По свидетельству биографа Саймона Себаг-Монтефиоре, он и оттуда собирался бежать — «как граф Монте-Кристо, притворившись мертвецом».
Февральская революция открыла его камеру. Тюремный стаж Камо к этому моменту исчислялся девятью годами, шестью арестами, четырьмя годами пыток и пятью ранениями — и одной непоправимой вещью: человеком, которого система ни разу не сломала, но однажды очень сильно пошатнула.
Революция и Гражданская: человек без должности
После Февраля Камо уехал в Петроград, затем работал в Бакинском совете и ЧК. И здесь начинается его закат — странный и по-своему показательный. Человек, который в подполье выполнял задачи государственного уровня, в революционном государстве не нашёл себе места. В Москве он готовил группы для борьбы в тылу у Деникина; осенью 1919 года с риском для жизни доставил в Баку по морю оружие и деньги для подполья; в январе 1920-го был арестован в Тифлисе меньшевистским грузинским правительством и выслан; в апреле 1920-го участвовал в подготовке большевистского переворота в Баку. Потом — Академия Генштаба, Внешторг, Наркомфин Грузии, таможня. Для ветерана такого калибра это были должности не героя, а исполнителя. По одной из версий, он сам рвался в силовые структуры молодого государства, но перенесённые страдания сделали его психически неуравновешенным — и «персонально за его судьбу» взялся Сталин, решивший не рисковать.
14 июля 1922 года: грузовик, которого не должно было быть
Вечером 13 июля 1922 года Камо ехал на велосипеде по Верийскому спуску в Тифлисе. На пути у него оказался встречный грузовик — по некоторым данным, принадлежавший местной ЧК. Удар был так силён, что Камо отбросило на тротуар; с тяжёлой черепно-мозговой травмой, без сознания, его довёз в Михайловскую больницу тот самый водитель. На следующий день, 14 июля, он скончался, не приходя в себя. «Удар был настолько силён, — писала тифлисская газета, — что товарища Камо отбросило в сторону, и, ударившись головой о тротуарную плиту, он потерял сознание… В больнице, не приходя в себя, он скончался». Водителя так и не нашли.
Официальная версия — несчастный случай с сорокалетним велосипедистом, чей организм был измотан девятью годами тюрем, пытками и контузиями; к тому же один глаз у него почти не видел, а ночная езда на крутом спуске была опасна для любого. Альтернатива — организованная смерть. Историк Александр Авторханов писал прямо: Камо «убрали его «друзья» — Сталин и Орджоникидзе». В тифлисских разговорах той эпохи повторяли: слишком много Камо знал о тёмных делах ранних лет большевистской кавказской кассы; слишком неудобным свидетелем он был. Довод в пользу этой версии обычно усматривают в том, что ещё в 1910 году областной Закавказский комитет РСДРП, расследовавший обстоятельства тифлисского «экса», постановил исключить из партии всех, «уличённых в содействии Тер-Петросяну», — и среди этих лиц значился Иосиф Джугашвили. Документальных доказательств «устранения» не существует; историкам, как и сто лет назад, остаётся выбор между удобной и неудобной правдой.
Могила, которой не стало
Похоронили Камо в Пушкинском сквере — в двухстах метрах от Эриванской площади, на месте его главной операции. Над могилой поставили памятник работы скульптора Якоба Николадзе. Ленин прислал на похороны венок с надписью: «Незабвенному Камо».
Потом началась другая история. По ряду свидетельств, при Сталине памятник убрали, а место погребения со временем заасфальтировали. Здесь, впрочем, нужны оговорки: в этом сюжете легко смешиваются факты и легенды. Достоверно известно другое: в 1991 году, на фоне осквернения захоронения, родственники перенесли прах Камо на Вакийское кладбище, к могиле его сестры Джаваир. Легендарный подпольщик, у которого не осталось могилы на месте главного дела его жизни, — это лучшая метафора его исторической судьбы.
Судьба репутации: от «гения террора» до лишнего человека
В советское время вокруг Камо сложилась целая жанровая традиция: Горький, предпославший книгу о нём, писал с изумлением, что «если написать о Камо всё, что я слышал, никто не поверит в реальное существование такого человека, и читатель примет образ Камо как выдумку беллетриста». Его воспевали в фильмах и детских книжках — бесстрашный, легендарный, счастливый беглец.
Но при этом — и это важно для честной исторической оценки — реальный Камо не вписывался в официальный пантеон. Организатор экспроприаций, лишивших жизни десятки случайных людей; автор жестоких «проверок», сломавших психику невинному человеку; соратник того, чью роль в Тифлисском эксе партия десятилетиями замалчивала. Горький был прав в главном: Камо как персонаж слишком неправдоподобен. Он был и героем, и палачом, и чудовищно одарённым актёром в реальной жизни — и потому удобен любой эпохе, кроме той, которая его создала.
Есть ещё один смысловой слой, который обычно упускают. Камо прожил две жизни в одном теле: до 1917 года он был нужным и легендарным, после — лишним. Государство, которое строилось на людях его типа — на готовности переступить любую границу, — не имело для них места в мирное время. Слишком громкие легенды мешали новой бюрократии; люди, умевшие взрывать инкассаторские фургоны, были опаснее любых внешних врагов. Камо умер за десять лет до начала Большого террора — и в этом смысле ему «повезло»: он не дожил до 1937-го, когда его ровесников по кавказскому подполью расстреливали по тем самым спискам, к которым сам он некогда приложил руку.
Итог
Симон Тер-Петросян — редкий в русской истории случай абсолютного революционера, доведённого до логического конца. Он был готов на всё: на подложные имена, на годы симуляции безумия под иглами психиатров, на четыре смертных приговора, на любые средства — вплоть до бомбы под экипажем с гражданскими. Система, которую он строил, приняла от него всё это и потом отбросила: как слишком громкий инструмент, чья история сама по себе была компрометирующей. Он умер не от пули и не на эшафоте — под колёсами грузовика, на улице города, где пятнадцать лет назад совершил главное дело своей жизни.
Историческая память о Камо и сегодня балансирует между двумя крайностями. В одной — легендарный беглец, спасшийся от казни четырежды, «человек совершенно исключительной преданности», в характеристике Ленина. В другой — исполнитель самых грязных операций большевистского подполья и свидетель, чья гибель так и не была до конца объяснена. Оба образа верны — и именно их несовместимость делает историю Камо одной из самых честных иллюстраций того, чем была революция на самом деле: не победой героев и не заговором злодеев, а работой людей, в которых героизм и жестокость были неотделимы друг от друга — и жили в одном сердце.
