В истории Большого террора есть фигуры, чья биография звучит как готовый сценарий: человек, который с энтузиазмом ломал судьбы и подписывал расстрельные списки, в итоге сам попал под жернова той системы, которую так рьяно обслуживал. Дело Бориса Петровича Кульвеца — один из таких случаев. Старший лейтенант госбезопасности, «разоблачавший» врагов народа в Иркутской области, он проводил массовые аресты по национальному признаку, фабриковал дела и лично приводил в исполнение смертные приговоры. А потом наступил его черёд.
Кто такой Кульвец и как он оказался в Бодайбо
В начале 1938 года в Бодайбинский район Иркутской области прибыла оперативная группа во главе с помощником начальника 3‑го отдела УГБ НКВД Иркутской области Б. П. Кульвецом. К тому моменту старший лейтенант госбезопасности уже успел «прославиться»: в Иркутске он «разоблачил» так называемую «панмонгольскую диверсионно‑разведывательную повстанческую организацию», в которую зачислил 127 человек.
Бодайбо был выбран не случайно: золотопромышленный район с пёстрым национальным составом населения представлял для НКВД плодотворную почву для «выявления врагов». Кульвец прибыл туда с ясной задачей — максимально расширить масштабы репрессий.
Массовые аресты по национальному признаку
Методы Кульвеца были откровенно внесудебными и опирались не на доказательства, а на простейшие классификации. Сотрудник НКВД Комов позже показал:
«В первый же день приезда Кульвеца было арестовано до 500 человек. Аресты были произведены исключительно по национальным и социальным признакам, без наличия абсолютно каких‑либо компрометирующих материалов. Как правило, китайцы и корейцы арестовывались все без исключения, из кулацких посёлков брали всех, кто мог двигаться».
Другой сотрудник, Турлов, рассказал, что Кульвец потребовал от оперативного состава передать ему весь учёт лиц иностранного происхождения. В списке оказалось около 600 человек: китайцы, корейцы, немцы, поляки, латыши, литовцы, финны, мадьяры, эстонцы. Аресты производились прямо по этим спискам.
Особенно «безобразно», по словам Турлова, проходили аресты китайцев и корейцев: по городу Бодайбо устраивались облавы, людей хватали поголовно. Кульвец лично проверял, всех ли забрали:
«В марте месяце Кульвец, придя в кабинет, где сидели Бутаков и я, сказал: вы мне доложили, что арестовали всех китайцев. Вот я сегодня шёл по улице и видел двух китайцев и предложил их арестовать».
Рапорт Кульвеца: «для полной коллекции»
Стиль работы Кульвеца ярко отражён в его собственном рапорте на имя начальника УНКВД. Документ звучит почти как пародия, но это подлинные слова:
«Немецкая разведка — по этой линии дела у меня плохие. Правда, вскрыта резидентура Шварц… но немцы должны вести дела посерьёзнее. Постараюсь раскопать. Финская — есть. Чехословацкая — есть. Для полной коллекции не могу разыскать итальянца и француза…»
Аресты представлялись Кульвецу чем‑то вроде коллекционирования: каждой национальности — свой «шпион». Про китайцев он писал с циничной откровенностью:
«Китайцев подобрал всех. Остались только старики, хотя часть из них, 7 человек, изобличаются как шпионы и контрабандисты. Я думаю, что не стоит на них тратить время. Уж слишком они дряхлые. Наиболее бодрых забрал».
Методы следствия: «выстойка» и фальсификация
Аресты были лишь первым этапом. Дальше начиналось следствие, и тут Кульвец «ввёл новый метод» — так называемую «выстойку». Свидетель Грицких описывал это так:
«Человек 100—150 сгоняли в одну комнату, всех их ставили лицом к стене и по несколько дней не разрешали садиться и спать до тех пор, пока арестованные не давали показаний. Там же среди арестованных находился стол и письменные принадлежности. Желающие давать показания писали сами, после чего им разрешалось спать».
Помимо физического воздействия и лишения сна, широко практиковалась фальсификация протоколов. Турлов показал:
«Ещё хуже обстояло дело с допросом китайцев, корейцев и других национальностей, массовые и поголовные аресты которых были произведены в марте 1938 года. Большинство из этих национальностей не владели русским языком. Переводчиков не было, протоколы писались также без присутствия обвиняемых, так как они ничего не понимали…»
Показания, выбитые таким образом, становились основанием для новых арестов. Никакой проверки не проводилось: цепная реакция набирала обороты.
Расстрелы: ямы во вечной мерзлоте
Кульвец не только арестовывал и допрашивал, но и лично руководил исполнением смертных приговоров. В своих докладах УНКВД он детально, почти по‑хозяйски описывал подготовку к расстрелам:
«Только сегодня 10‑го марта получил решение на 157 человек. Вырыли 4 ямы. Пришлось производить взрывные работы, из‑за вечной мерзлоты. Для предстоящей операции выделил 6 человек. Буду приводить исполнение приговоров сам. Доверять никому не буду и нельзя».
Кульвец продумывал логистику: маленькие сани, несколько рейсов, минимум участников. Он даже гордился тем, что удалось сохранить секретность:
«Операцию по решениям Тройки провёл только на 115 человек, так как ямы приспособлены не более, чем под 100 человек… Пока всё тихо и даже не знает тюрьма».
«Что бы не читали машинистки пишу Вам не печатно».
Масштабы и итоги деятельности Кульвеца
За период работы в 1937–1938 годах Кульвец и его группа арестовали в общей сложности до четырёх тысяч человек. В Бодайбо в 1938 году было расстреляно 938 человек. Это не статистика абстрактная: за каждым числом — человек, схваченный без доказательств, часто лишь за национальность или социальное происхождение, чьё «дело» было написано без переводчика, а приговор приведён в исполнение в ямах, вырытых во вечной мерзлоте.
Палач становится жертвой
После ареста Н. И. Ежова и начала сворачивания массовых репрессий Кульвец сам попал под каток. Его арест произошёл в Киеве, где он находился в командировке. Обратно в Иркутск его доставили уже в вагонзаке — транспортном средстве для заключённых.
В тюрьме Кульвец написал множество заявлений, напоминая о своих «заслугах» перед органами. Он объявлял голодовки, но, как выяснилось, тайком ел сухари под одеялом. Психиатры пришли к выводу, что он «умело имитировал сумасшествие».
В мае 1941 года Кульвеца приговорили к расстрелу. Формулировка приговора была до нелепости симметричной тем обвинениям, которые он сам фабриковал для других: «бывший эсер и белогвардейский прислужник, японский шпион и диверсант, харбинский прихвостень, готовивший убийство руководства Иркутской области, взрывы на Транссибирской магистрали с целью отторжения Дальнего Востока в пользу Японии».
30 июня 1941 года, через восемь дней после начала войны, расстрел заменили на 10 лет лагерей. Через три года Кульвец вышел на свободу. Дальнейшие следы его теряются.
Дело Кульвеца в истории репрессий
Дело Кульвеца — не просто биография одного жестокого сотрудника НКВД. Это иллюстрация того, как работал механизм массового террора на местах:
- Аресты по спискам, а не по фактам. Людей хватали по национальному и социальному признаку, без каких‑либо компрометирующих материалов.
- Выбитые показания как основа для новых арестов. «Выстойка», избиения и лишение сна порождали цепную реакцию: один признавался, называл имена, следующих хватали.
- Фальсификация следствия. Протоколы допросов писались без участия обвиняемых, без переводчиков. Люди не понимали, что подписывают.
- Личное руководство расстрелами. Кульвец не доверял исполнение подчинённым и сам контролировал каждый этап, от рытья ям до перевозки приговорённых.
- Бумеранг системы. Когда террор начали сворачивать, исполнители сами становились жертвами. Кульвец получил обвинения по тому же шаблону, по которому сам отправлял на смерть сотни людей.
Эта история показывает, что Большой террор был не стихийным процессом, а целенаправленной операцией с конкретными исполнителями, методами и «плановыми показателями». И что те, кто эту машину крутил, в конечном счёте оказывались внутри неё сами.
источник:Национальные операции НКВД — Википедия
