Тридцатого июля 1946 года в здании Военной коллегии Верховного суда СССР началось заседание, о котором не знал почти никто. Ни журналисты, ни высшее командование армии, ни тем более рядовые граждане.
Двенадцать человек на скамье подсудимых. Ни прокурора, ни адвоката. Председатель – генерал-полковник юстиции Ульрих, человек, вынесший за свою карьеру тысячи смертных приговоров.
Среди подсудимых – бывший генерал-лейтенант Красной армии Андрей Власов. Тот самый, кого год назад Сталин ценил как толкового полководца. Тот самый, кто оборонял Москву зимой 1941-го и получил за это орден Красного Знамени. А потом перешёл на сторону врага.
Но вот что странно. Предателей в ту эпоху судили десятками тысяч. Многих – показательно, при полных залах. А процесс над Власовым прошёл в такой тишине, словно его не было вовсе. Почему?
Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вернуться на год назад. Двенадцатого мая 1945 года разведгруппа капитана Якушева задержала Власова в расположении его же бывшей дивизии. Генерал пытался сдаться американцам. Не вышло. Через три дня он был уже на Лубянке, в кабинете начальника контрразведки СМЕРШ Виктора Абакумова.
Допрос начался немедленно. Власова поставили на так называемый конвейер – десять суток подряд его допрашивали постоянно сменяющиеся следователи. Спать не давали. Потом потянулись месяцы обычного следствия. Восемь месяцев.
Казалось бы, дело простое. Предательство очевидно: листовки с призывами к свержению Советов, Русская освободительная армия, Комитет освобождения народов России, личные встречи с Гиммлером, Герингом, Риббентропом. Признания на десятках страниц. Что тут расследовать восемь месяцев? А расследовали не предательство. Расследовали то, о чём Власов говорил между строк.
В начале 1946 года следствие завершилось. Четвёртого января Абакумов доложил Сталину: все двенадцать обвиняемых должны быть повешены. Не расстреляны – именно повешены, в соответствии с указом 1943 года. Процесс предполагался открытым. На нём должно было присутствовать высшее командование армии.
Но прошло ещё полгода. И за эти месяцы кое-что изменилось. В середине апреля 1946 года Абакумов направил Сталину письмо совершенно иного содержания. Начальник СМЕРШа предупреждал: подсудимые могут изложить на суде свои антисоветские взгляды. И эти взгляды – внимание – «объективно могут совпадать с настроениями определённой части населения, недовольной советской властью«.
Это были слова, после которых открытый суд стал невозможен. Не Власов был опасен. Опасны были его идеи – и то, что в зале нашлись бы люди, готовые с ними согласиться.
Двадцать третьего июля 1946 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло окончательное решение. Пункт второй гласил: «Дело власовцев заслушать в закрытом судебном заседании, без участия сторон». Пункт четвёртый: «Ход судебного разбирательства в печати не освещать». А пункт третий – и вовсе поразительный: смертный приговор был фактически вынесен за неделю до начала процесса.
Так что же такого мог сказать Власов, чего так боялись на Лубянке? Ответ кроется в документах, которые стали частично доступны историкам уже после распада СССР. Полного протокола судебного заседания не существует – велась лишь краткая схематичная запись в интерпретации секретарей Военной коллегии. Но даже из этих обрывков складывается картина, которая объясняет всё.
Во-первых, Власов открыто критиковал Сталина. Он называл правящую верхушку «партией обманщиков и демагогов», утверждал, что интересы русского народа принесены в жертву англо-американскому капиталу. Позволить этим словам прозвучать в открытом зале через год после Победы – означало подорвать саму основу послевоенного порядка.
Во-вторых, на допросах всплыли имена. Власов передал следствию слова Гиммлера, который заявлял, что режим Сталина скоро падёт, а его преемниками станут Жуков по военной линии и Жданов по гражданской. Жуков в 1946 году уже был в опале, но всё ещё оставался фигурой колоссального масштаба. Связать его имя с пророчеством главы СС – пусть даже чужими устами – было немыслимо.
В-третьих, подсудимые говорили не только о прошлом. На допросе прозвучали вопросы о людях, которые находятся на территории Советского Союза и способны организовать переворот. Власов, судя по протоколу, ответил, что такие люди имеются, но конкретных имён то ли не назвал, то ли их просто не зафиксировали.
И наконец, соратники Власова – генералы Малышкин и Жиленков – рассказали о своих контактах с англо-американской разведкой. О передаче секретных сведений. О «клеветнических справках» на конкретных советских деятелей, которые интересовали западные спецслужбы. Всё это вместе создавало картину, абсолютно недопустимую для публичного пространства.
Тридцатого июля заседание началось. Ульрих задал первый вопрос: «Подсудимый Власов, в чём конкретно признаёте себя виновным?» Власов ответил словами, которые потом стали символом всего дела: – Я признаю себя виновным в том, что, находясь в трудных условиях, смалодушничал. Смалодушничал. Не «предал Родину». Не «сражался против Советской власти». Одно слово – и в нём умещалась попытка свести масштаб произошедшего к личной слабости.
Позже, в последнем слове, он добавил: «Содеянные мной преступления велики, и ожидаю за них суровую кару. Первое грехопадение – сдача в плен. Но я не только полностью раскаялся, правда, поздно, но на суде и следствии старался как можно яснее выявить всю шайку».
Судьи совещались семь часов. Первого августа 1946 года был вынесен приговор – смертная казнь через повешение. Для всех двенадцати. В тот же день приговор привели в исполнение. Тела кремировали. Прах высыпали в безымянную яму за Донским монастырём – туда, куда десятилетиями сваливали останки казнённых «врагов народа».
На следующий день, второго августа, в центральных газетах появилась крошечная заметка в разделе «Хроника». Власова и его соратников назвали «агентами германской разведки, проводившими активную шпионско-диверсионную и террористическую деятельность против Советского Союза». Ни слова об антисоветских идеях. Ни слова о том, что Власов называл войну захватнической. Ни слова о связях подсудимых с западной разведкой.
Ни слова о том, что кто-то внутри страны мог разделять их взгляды. Полный текст письма Абакумова Сталину до сих пор не опубликован. Историк Леонид Решин, который имел к нему доступ, успел обнародовать лишь отдельные выдержки. Протокол судебного заседания, по заключению историка Кирилла Александрова, «представляет собой лишь краткую и схематичную запись процесса и не может служить достоверным источником».
Основной массив документов по делу Власова по-прежнему хранится в Центральном архиве ФСБ под грифом «секретно». Прошло восемьдесят лет. А допрос генерала-предателя всё ещё засекречен. Выходит, дело было не только в Власове. Дело было в том, что его слова могли оказаться опаснее его армии.
Источник — https://dzen.ru/a/aldeD-tUy1kmhdci
