США сокращают учения с Южной Кореей из-за Ирана. Но кого Вашингтон наказывает на самом деле?
На первый взгляд события выглядят почти нелогично. На Корейском полуострове существует одна из наиболее милитаризированных границ планеты. Северная Корея располагает ядерным оружием, баллистическими ракетами и огромными сухопутными силами. Южная Корея остаётся одним из важнейших американских союзников в Азии, а совместные учения десятилетиями служат основой способности двух армий действовать вместе в случае войны.
И именно сейчас президент США Дональд Трамп приказал Пентагону существенно сократить совместные военные учения с Южной Кореей.
Причём одной из причин оказался не Китай.
Не Северная Корея.
И даже не ситуация непосредственно на Корейском полуострове.
Трамп связал своё недовольство с тем, что Сеул отказался поддержать американские действия против Ирана. Одновременно президент США вновь заявил о хороших отношениях с северокорейским лидером Ким Чен Ыном и назвал масштабные американо-южнокорейские манёвры слишком дорогими и посылающими Пхеньяну «неуместный и враждебный сигнал».
Получается довольно необычная конструкция: Вашингтон уменьшает военную активность рядом с Северной Кореей отчасти потому, что Южная Корея не захотела участвовать в совершенно другом конфликте на другом конце Азии.
Но если посмотреть на происходящее шире, решение Трампа оказывается частью гораздо более серьёзного изменения американского подхода к военным союзам.
Учения здесь гораздо важнее, чем кажется
Американско-южнокорейский союз существует с 1953 года. Корейская война формально так и не завершилась мирным договором — боевые действия прекратило перемирие, а две Кореи с юридической точки зрения остаются в чрезвычайно необычном состоянии незавершённого конфликта.
Поэтому американское присутствие в Южной Корее — это не просто несколько баз и политическая декларация о взаимной помощи. Десятилетиями США и Республика Корея создавали практически единую систему обороны, способную действовать в случае новой войны.
И здесь начинаются сложности.
Вооружённые силы Южной Кореи огромны и технологически развиты. Американские войска также прекрасно подготовлены. Но наличие двух сильных армий ещё не означает наличия эффективной коалиционной армии. В случае реальной войны американские и южнокорейские штабы должны обмениваться разведывательной информацией, распределять цели, координировать авиацию, противоракетную оборону, артиллерию, логистику, связь и действия сухопутных соединений.
Именно для этого существуют крупные совместные учения.
Ulchi Freedom Shield — одни из главных подобных манёвров. В нынешних учениях задействовано около 18 тысяч южнокорейских военнослужащих, а кроме США в мероприятиях участвуют представители ряда государств Командования ООН. Учения начались и должны продолжаться до 27 августа, однако решение Вашингтона уже ставит вопрос о дальнейшем масштабе совместной подготовки.
И здесь возникает первая проблема.
Учения невозможно заменить приказом.
Две армии учатся воевать вместе именно потому, что война слишком сложна
Современная война — это в значительной степени управление информацией. Истребитель обнаруживает цель, разведывательный беспилотник передаёт координаты, командный пункт принимает решение, батарея ракетного комплекса получает целеуказание, спутник обеспечивает связь, самолёт-заправщик поддерживает авиацию, а подразделения противовоздушной обороны одновременно должны понимать, какие воздушные цели являются своими.
Когда всё это принадлежит одной армии, задача уже чрезвычайно сложна.
Когда речь идёт о двух государствах — она становится ещё сложнее.
Разные системы связи.
Разные командные процедуры.
Разные языки.
Разные правила применения оружия.
Разные информационные системы.
Даже банальное распределение воздушного пространства может превратиться в проблему.
Поэтому крупные совместные учения являются не столько демонстрацией силы для противника, сколько регулярной проверкой того, действительно ли союзники способны воевать как единый механизм.
Сокращая такие манёвры, государство экономит деньги и снижает политическую напряжённость.
Но одновременно оно постепенно теряет именно то, ради чего союз вообще существует, — практическую совместимость армий.
Тем более что подобный эксперимент США уже проводили
В этом отношении решение Трампа совсем не новое.
После исторического саммита Дональда Трампа и Ким Чен Ына в Сингапуре в 2018 году США приостановили крупные совместные учения с Южной Кореей. Трамп тогда также называл их дорогими и провокационными.
Логика выглядела достаточно понятно: Вашингтон предлагал Пхеньяну снижение военного давления в обмен на дипломатический процесс и возможное движение к денуклеаризации.
Но дипломатический прорыв оказался недолговечным.
Второй саммит Трампа и Кима в Ханое в 2019 году закончился без соглашения. Северная Корея не отказалась от ядерной программы, продолжила развитие баллистических ракет, а отношения постепенно снова ухудшились.
Совместные учения позднее начали восстанавливаться.
Теперь Трамп снова возвращается практически к той же идее.
Он утверждает, что имеет хорошие отношения с Ким Чен Ыном, а 17 августа сообщил, что северокорейский лидер ответил на его дипломатические сигналы, хотя содержание ответа раскрыто не было.
Поэтому сокращение учений можно рассматривать сразу в двух измерениях.
Это одновременно наказание Сеула — и предложение Пхеньяну.
Но причём здесь вообще Иран?
Вот здесь история становится особенно интересной.
Традиционно американские военные союзы строились вокруг конкретных регионов. НАТО создавалось для коллективной обороны Европы. Американо-японский союз — вокруг безопасности Японии и американского присутствия в западной части Тихого океана. Союз с Южной Кореей прежде всего предназначен для предотвращения новой войны на Корейском полуострове.
Трамп смотрит на союзнические отношения несколько иначе.
Для него союз — это не только американская гарантия безопасности конкретной стране. Это взаимная сделка, в рамках которой союзник также должен помогать Соединённым Штатам, когда помощь требуется Вашингтону.
Именно поэтому в заявлениях президента неожиданно появился Иран.
Трамп выразил недовольство тем, что Южная Корея не поддержала американские действия в иранском конфликте. Он также вновь поднял вопрос о цене американского военного присутствия и союзнических обязательств.
Получается принципиально новая логика.
Старая модель выглядела примерно так:
США помогают защищать Южную Корею от угроз на Корейском полуострове, потому что стабильная Южная Корея является частью американской системы безопасности в Азии.
Новая модель всё чаще выглядит иначе:
США защищают Южную Корею, следовательно, Южная Корея должна поддерживать США и в других регионах.
Разница кажется небольшой.
На самом деле она огромна.
Потому что тогда локальный союз превращается в глобальный контракт
Представим ситуацию с точки зрения Сеула.
Главная военная угроза Южной Корее находится примерно в пятидесяти километрах от столицы. Это государство с ядерным оружием, баллистическими ракетами и армией численностью более миллиона человек.
Иран находится примерно в семи тысячах километров от Корейского полуострова.
С точки зрения Вашингтона участие союзника в американской операции может выглядеть естественным проявлением солидарности.
С точки зрения Сеула вопрос значительно сложнее.
Любое серьёзное вовлечение Южной Кореи в ближневосточный конфликт означает политические риски, экономические последствия и потенциальное отвлечение ресурсов от собственной безопасности.
Но если отказ участвовать в таком конфликте приводит к сокращению американской военной активности непосредственно на Корейском полуострове, возникает очень неприятный вопрос.
Насколько безусловной вообще является американская гарантия безопасности?
И этот вопрос уже выходит далеко за пределы Южной Кореи.
Потому что происходящее внимательно смотрят в Токио, Варшаве и Канберре
Американская система союзов уникальна именно своим масштабом. Соединённые Штаты имеют договорные обязательства перед десятками государств и фактически построили вокруг себя сеть безопасности, охватывающую Европу и значительную часть Азии.
Эта система работает не только благодаря американским авианосцам, истребителям и ядерному оружию.
Она работает благодаря доверию.
Союзник должен быть уверен, что Вашингтон выполнит обязательства в момент кризиса.
Противник должен быть уверен в том же.
Именно поэтому любое превращение гарантий безопасности в инструмент давления на самого союзника имеет последствия далеко за пределами конкретного двустороннего конфликта.
В Южной Корее решение Трампа уже вызвало беспокойство. Президент Ли Чжэ Мён одновременно подчёркивает необходимость сохранять сильный союз с США и усиливать способность страны самостоятельно обеспечивать собственную оборону. Он также поддерживает дальнейшее движение к передаче Сеулу оперативного контроля над собственными войсками в военное время.
Это может оказаться значительно важнее нынешнего спора вокруг учений.
Южная Корея давно готовится к тому, что однажды ей придётся рассчитывать прежде всего на себя
Южнокорейская армия сегодня совершенно не похожа на вооружённые силы страны времён Корейской войны. Республика Корея превратилась в одного из крупнейших производителей вооружений в мире, самостоятельно выпускает танки K2, самоходные гаубицы K9, ракетные комплексы, боевые корабли, подводные лодки и самолёты.
Военные расходы страны растут.
Развивается собственная система противоракетной обороны.
Создаются дальнобойные ударные средства.
Обсуждается строительство атомных подводных лодок.
Одновременно в южнокорейском обществе периодически возникает гораздо более чувствительная дискуссия — о необходимости собственного ядерного оружия.
Пока официальная политика Сеула остаётся в рамках союза с США и американского расширенного ядерного сдерживания.
Но сама дискуссия показывает главное.
Для Южной Кореи вопрос надёжности американских гарантий — далеко не академический.
Если государство считает, что гарантии союзника могут зависеть от его поведения в совершенно другом региональном конфликте, естественной реакцией становится стремление увеличить собственную стратегическую автономию.
И тогда попытка Вашингтона заставить союзника сильнее зависеть от американской политики может привести к прямо противоположному результату.
Самое странное: выиграть от решения могут именно те, против кого создавался союз
Северная Корея десятилетиями требует прекращения или сокращения американо-южнокорейских учений, называя их репетицией вторжения.
Теперь часть этого требования Вашингтон выполняет самостоятельно.
Причём без подтверждённой северокорейской уступки в ядерной сфере.
Это не означает, что сокращение учений автоматически является победой Пхеньяна. Если решение действительно поможет возобновить переговоры, оно может оказаться элементом более крупной дипломатической стратегии.
Но пока такой сделки нет.
Есть американская уступка.
Есть недовольство Южной Кореи.
И есть Ким Чен Ын, который получает возможность наблюдать за возникшим между союзниками спором.
Именно поэтому критики решения Трампа считают его особенно рискованным: средство давления направлено против союзника, но непосредственную стратегическую выгоду может получить противник этого союзника.
А над всей историей висит ещё одна проблема — американских ресурсов действительно не бесконечно много
Здесь важно не сводить происходящее исключительно к характеру Дональда Трампа.
Существует гораздо более фундаментальная проблема.
Соединённые Штаты одновременно поддерживают военное присутствие в Европе, Индо-Тихоокеанском регионе и на Ближнем Востоке. Каждое новое крупное обострение требует кораблей, самолётов, систем ПВО, боеприпасов, разведывательных средств и людей.
Иранский кризис особенно хорошо показывает ограничения этой модели.
Американские силы приходится перераспределять между регионами. Авианосные ударные группы, системы противовоздушной обороны и авиация не могут одновременно находиться в двух местах.
На фоне противостояния с Ираном американские силы уже перемещаются из Индо-Тихоокеанского региона на Ближний Восток. Financial Times обращает внимание, что переброска авианосца USS George Washington из Тихого океана стала дополнительным источником беспокойства для американских партнёров в Азии.
И тогда решение о сокращении учений приобретает ещё одно измерение.
Возможно, перед нами не только дипломатический жест.
Перед нами симптом перегруженной глобальной системы.
И вот здесь возникает настоящий парадокс
Америка создала сеть союзов именно для того, чтобы ей не приходилось противостоять своим противникам в одиночку.
Южная Корея должна сдерживать Северную Корею.
Япония является опорой американского присутствия в западной части Тихого океана.
Европейские союзники сдерживают угрозы на европейском направлении.
Партнёры на Ближнем Востоке помогают поддерживать региональный баланс.
В теории такая система распределяет нагрузку.
Но если участие в ней начинает предполагать, что каждый союзник обязан поддерживать США практически в любом конфликте, возникает обратный эффект. Государства начинают опасаться, что союз может втянуть их в войны, непосредственно не связанные с их собственной безопасностью.
А если отказ участвовать карается ослаблением американских гарантий, появляется второй стимул — готовиться к миру, где на Вашингтон нельзя рассчитывать полностью.
Получается почти идеальный стратегический парадокс:
чем сильнее США пытаются заставить союзников доказать свою лояльность, тем больше причин у союзников становиться самостоятельнее.
Так кого в итоге наказал Вашингтон?
Формально ответ очевиден — Южную Корею.
Сеул отказался поддержать американскую линию вокруг Ирана, и Трамп публично выразил недовольство, одновременно распорядившись уменьшить масштаб совместной военной подготовки.
Но если посмотреть дальше ближайших месяцев, ответ становится значительно менее очевидным.
Сокращение учений снижает возможности двух армий регулярно отрабатывать совместные действия.
Оно даёт Пхеньяну дипломатическую уступку без очевидной встречной уступки.
Оно усиливает в Южной Корее разговоры о военной самостоятельности.
И наконец, оно заставляет других американских союзников задавать вопрос о том, насколько обязательства Вашингтона отделены от текущих политических разногласий.
При этом сама Южная Корея никуда не исчезнет. У неё останется одна из сильнейших армий Азии, огромная промышленная база и быстро развивающийся оборонный сектор. Чем меньше Сеул уверен в Вашингтоне, тем больше у него причин инвестировать именно в эти возможности.
Поэтому история с Ulchi Freedom Shield интересна вовсе не масштабом нескольких отменённых или сокращённых манёвров.
Она показывает гораздо более серьёзную проблему американской системы союзов.
Десятилетиями США убеждали партнёров, что американская военная мощь позволяет им не создавать полностью автономную систему безопасности. Теперь Вашингтон одновременно требует от этих государств брать на себя больше расходов, больше ответственности и больше политических обязательств.
Само по себе это вполне рационально.
Но существует граница, после которой союзник может сделать неожиданный вывод.
Если всё больше собственной безопасности всё равно приходится обеспечивать самостоятельно, то зачем оставаться настолько зависимым от государства, которое однажды может связать защиту Корейского полуострова с вашим решением участвовать в войне против Ирана?
И возможно, именно этот вопрос — а вовсе не судьба очередных совместных учений — окажется главным последствием нынешнего конфликта между Вашингтоном и Сеулом.
