Польша строит сильнейшую армию Европы. Но ее снарядов может не хватить даже на неделю большой войны
Польша сегодня переживает, вероятно, самое масштабное перевооружение своей армии со времен окончания холодной войны. Страна закупает американские Abrams, южнокорейские K2 и K9, реактивные системы HIMARS и Chunmoo, истребители F-35, вертолеты Apache и комплексы Patriot. Военный бюджет растет до уровней, которые еще несколько лет назад казались для европейского государства почти немыслимыми: в 2026 году Варшава планирует потратить на оборону около 200 млрд злотых, или 4,81% ВВП. Если нынешние программы будут реализованы, польские сухопутные силы действительно могут стать одними из наиболее мощных в Европе.
Одновременно прекрасно чувствует себя и польская оборонная промышленность. Крупнейшее государственное оборонное объединение страны Polska Grupa Zbrojeniowa — PGZ — завершило 2025 год, по опубликованным данным, с чистой прибылью около 2,8 млрд злотых, или примерно $750 млн. Казалось бы, перед нами почти идеальная история: огромный оборонный бюджет, сотни новых танков, современная авиация, растущая оборонная промышленность и государство, которое одним из первых в Европе всерьез начало готовиться к возможности большой войны.
Но есть одна цифра, которая заставляет посмотреть на польское военное чудо совершенно иначе.
25 000.
Примерно столько 155-мм артиллерийских боеприпасов польская промышленность еще недавно могла производить за целый год. В условиях большой войны такое количество может быть израсходовано за несколько дней. И именно здесь обнаруживается проблема, с которой сегодня столкнулась не только Польша, но практически вся Европа: купить современную армию оказалось значительно проще, чем построить промышленность, способную долго обеспечивать эту армию настоящей войной.
Польша действительно вооружается с невероятной скоростью
Масштаб польского перевооружения трудно переоценить. После 2022 года Варшава фактически отказалась от традиционной для большинства европейских государств модели относительно небольшой профессиональной армии и решила создать крупные сухопутные силы, способные вести интенсивные боевые действия. Одним из символов этой политики стали танки: Польша закупила американские M1 Abrams и одновременно заключила огромные соглашения с Южной Кореей по программе K2 Black Panther.
К ним добавились сотни самоходных гаубиц K9 Thunder, реактивные системы HIMARS и южнокорейские K239 Chunmoo, истребители F-35A, легкие боевые самолеты FA-50, ударные вертолеты AH-64E Apache и комплексы противовоздушной и противоракетной обороны Patriot. Параллельно развивается собственное производство Krab, Rosomak, Piorun и другой техники. Речь идет уже не об обычной модернизации армии, когда старые системы постепенно заменяются новыми, а фактически о попытке за относительно короткое время изменить сам масштаб польских вооруженных сил.
Однако количество закупленной техники отвечает только на один вопрос: чем Польша начнет войну? Существует второй, значительно менее удобный: чем она будет воевать через месяц после ее начала? И именно здесь впечатляющие списки танков, самолетов и ракетных систем сталкиваются с куда менее эффектной, но фундаментальной частью военной мощи — промышленностью.
Война в Украине вернула старую арифметику
После окончания холодной войны европейские армии привыкли к совершенно другому типу боевых действий. Югославия, Афганистан, Ирак и Ливия были конфликтами, в которых западная коалиция обладала огромным технологическим преимуществом и, как правило, превосходством в воздухе. Относительно небольшие профессиональные контингенты могли использовать высокоточное оружие, опираясь на практически недосягаемую для противника логистическую инфраструктуру.
Большая артиллерийская война постепенно стала восприниматься как пережиток XX века. Тысячи выпущенных ежедневно снарядов, сотни потерянных бронемашин, быстро изнашивающиеся артиллерийские стволы, огромные минные поля и необходимость постоянно пополнять потери казались сценарием из противостояния НАТО и Варшавского договора. Европейские государства поэтому сокращали склады, закрывали производственные линии, объединяли предприятия и уменьшали армии. Боеприпасы выпускались относительно небольшими партиями, которых вполне хватало для учений, пополнения запасов и ограниченных зарубежных операций.
Война в Украине показала, насколько опасным оказалось это предположение. Если две крупные армии не способны быстро уничтожить друг друга и конфликт переходит в затяжную фазу, технологическое противостояние постепенно превращается еще и в промышленное. Снова требуются миллионы артиллерийских снарядов, десятки тысяч беспилотников, новые стволы, двигатели, бронемашины, средства связи и огромное количество запасных частей. В какой-то момент становится важно уже не только то, сколько оружия страна имела утром первого дня войны, но и сколько она способна произвести на сотый или пятисотый день.
25 тысяч снарядов в год
Именно поэтому польская цифра выглядит настолько показательно. После начала полномасштабной войны производство 155-мм боеприпасов в Польше удалось увеличить примерно в пять раз, что само по себе звучит впечатляюще. Но абсолютные значения значительно скромнее: примерно с 5 тысяч до около 25 тысяч снарядов ежегодно.
Теперь сравним это с настоящей артиллерийской войной. Если армия расходует в среднем 4 тысячи 155-мм боеприпасов в сутки, весь нынешний годовой выпуск польской промышленности соответствует примерно шести дням стрельбы. При расходе 5 тысяч снарядов — пяти дням. Во время особенно интенсивных периодов современной войны расход может быть и значительно выше.
Здесь необходимо сделать принципиальную оговорку: это не означает, что у польской армии имеется боеприпасов всего на пять или шесть дней. Польша располагает складскими запасами, закупает боеприпасы за рубежом и является членом НАТО. Речь идет исключительно о соотношении между потенциальным темпом расхода и способностью национальной промышленности восполнять этот расход. Но именно это сравнение показывает масштаб проблемы лучше любых заявлений о военных бюджетах.
Снаряд — это целая промышленная цепочка
На первый взгляд решение кажется очевидным: если необходимо выпускать не 25 тысяч снарядов, а 250 тысяч, достаточно построить несколько дополнительных заводов. На практике производство артиллерийских боеприпасов устроено значительно сложнее. Необходимы металлический корпус, взрывчатое вещество, взрыватель, метательный заряд, порох, капсюль и упаковка, а каждый из этих элементов имеет собственную производственную цепочку.
В результате скорость всей системы определяется ее самым слабым участком. Можно иметь предприятие, способное обработать корпуса для 200 тысяч снарядов ежегодно, но если химическая промышленность способна поставить метательные заряды только для 80 тысяч, фактическое производство останется на уровне 80 тысяч. Можно построить новую сборочную линию, но без достаточного количества взрывчатых веществ она будет простаивать.
Поэтому увеличение выпуска боеприпасов — это не просто строительство большого цеха. Фактически приходится восстанавливать целую промышленную экосистему: металлургию, химическую промышленность, производство порохов и взрывчатки, механическую обработку, электронику для современных взрывателей, контроль качества и логистику. Наконец, нужны квалифицированные инженеры и рабочие, которых также невозможно подготовить за несколько месяцев. Даже очень большие деньги позволяют ускорить этот процесс, но не отменяют время.
Польша это уже поняла
Варшава проблему не игнорирует. Польское правительство выделило около 2,4 млрд злотых на расширение производства боеприпасов, а средства направляются предприятиям PGZ для создания дополнительных мощностей. Цель — увеличить ежегодный выпуск 155-мм боеприпасов примерно до 150 тысяч единиц в течение ближайших нескольких лет. PGZ также сотрудничает с зарубежными партнерами, включая британскую BAE Systems, в области технологий производства артиллерийских боеприпасов.
Если эти планы будут реализованы, рост окажется огромным. От нынешних примерно 25 тысяч до 150 тысяч — в шесть раз. Если же сравнивать с довоенным уровнем примерно в 5 тысяч снарядов, речь идет о тридцатикратном увеличении производительности.
Однако именно здесь появляется следующий парадокс. Даже 150 тысяч снарядов ежегодно для большой войны не являются фантастическим количеством. При расходе 5 тысяч боеприпасов ежедневно такой объем соответствует всего одному месяцу интенсивных боевых действий. Конечно, ни одна современная европейская страна не предполагает воевать исключительно за счет текущего национального производства: существуют стратегические запасы, импорт и союзники. Но способность промышленности быстро пополнять эти запасы становится важнейшей частью военного потенциала.
Почему страна, покупающая сотни танков, производила так мало боеприпасов?
Ответ довольно простой: Польша десятилетиями существовала внутри общей европейской модели безопасности. После окончания холодной войны вероятность большой сухопутной войны в Европе считалась минимальной. В 1980-х НАТО и Варшавский договор содержали огромные армии, склады и предприятия, рассчитанные на возможное столкновение миллионов военнослужащих. После распада СССР необходимость в этой системе, казалось, исчезла.
Началась эпоха так называемых дивидендов мира. Армии сокращались, мобилизационные запасы уменьшались, а оборонные предприятия закрывались или объединялись. Поддерживать завод, способный выпускать сотни тысяч снарядов ежегодно, когда вооруженным силам требовалась лишь небольшая часть этой продукции, экономически не имело смысла. Производственные линии должны были оплачивать рабочую силу, оборудование, безопасность и инфраструктуру даже тогда, когда практически не получали заказов.
С экономической точки зрения такая оптимизация была вполне логичной. Ошибка заключалась не в том, что Европа сокращала избыточные мощности после окончания холодной войны, а в предположении, что необходимость в них больше никогда не возникнет. Политическая реальность изменилась значительно быстрее, чем промышленность оказалась способна перестроиться обратно.
Танки можно купить быстрее, чем заводы
Польское перевооружение прекрасно демонстрирует фундаментальное ограничение современной оборонной политики. Если национальная промышленность не способна быстро произвести нужное вооружение, его можно купить за рубежом. Нужны танки — существуют американские Abrams или южнокорейские K2. Нужна артиллерия — можно заказать K9. Требуются реактивные системы — есть HIMARS и Chunmoo. Необходим современный истребитель — можно купить F-35.
Деньги действительно позволяют резко ускорить модернизацию армии. Польша воспользовалась этим инструментом чрезвычайно активно и за несколько лет заказала количество техники, на приобретение которого многие европейские государства потратили бы десятилетия. Но во время настоящей большой войны появляется принципиальная проблема: импортировать расходные материалы становится значительно сложнее, потому что они внезапно требуются всем.
Если конфликт охватывает сразу несколько союзных государств, каждый начинает расходовать собственные запасы и одновременно пытается купить новые боеприпасы у ограниченного числа производителей. Очередь увеличивается, цены растут, а производственные мощности невозможно мгновенно расширить. Поэтому собственный завод в такой ситуации становится не просто промышленным активом, а стратегическим резервом — практически таким же важным, как склад боеприпасов.
Почему Польша пошла именно в Южную Корею
Не случайно одним из главных партнеров Варшавы стала Южная Корея. Сеул десятилетиями существует рядом с одной из наиболее милитаризованных границ мира, а Корейская война формально завершилась не мирным договором, а перемирием. Поэтому Южная Корея не получила такого же полноценного «дивиденда мира», как большинство европейских государств.
Страна сохранила большую армию, мобилизационную систему и, что особенно важно, оборонную промышленность, способную производить вооружение крупными сериями. Танки K2, самоходные гаубицы K9, ракетные системы, бронемашины и боеприпасы создавались не только как дорогая высокотехнологичная продукция, но и как вооружение, которое потенциально придется выпускать в значительных количествах.
Когда после 2022 года Польша решила получить сотни танков и гаубиц максимально быстро, оказалось, что именно южнокорейская промышленность способна предложить сроки, которые европейским производителям трудно повторить. Поэтому польские контракты с Сеулом рассказывают не только историю перевооружения Варшавы. Они демонстрируют различие между двумя промышленными моделями: Европа десятилетиями оптимизировала оборонную промышленность под мирное время, тогда как Южная Корея продолжала содержать систему, рассчитанную на возможность большой войны.
Что тогда означает рекордная прибыль PGZ?
На этом фоне особенно интересно выглядят финансовые результаты Polska Grupa Zbrojeniowa. Холдинг объединяет десятки предприятий польской оборонной промышленности, поэтому резкий рост государственных заказов закономерно привел к увеличению выручки и прибыли. По опубликованным данным, чистая прибыль PGZ за 2025 год составила около 2,8 млрд злотых — примерно $750 млн.
Однако высокая прибыль государственного оборонного холдинга сама по себе еще не является показателем эффективности всей промышленной системы. На это обратил внимание польский политик Михал Дворчик, занимавший пост заместителя председателя комитета Европарламента по безопасности и обороне. Среди проблем он называл слабый экспорт, затянутые программы, постоянные изменения руководства и недостаточные производственные возможности в некоторых критически важных сегментах.
Особенно показательно выглядит управленческая нестабильность: примерно за десятилетие руководство PGZ менялось девять раз. Для обычного бизнеса частая смена руководителей создает проблемы. Для оборонной промышленности последствия могут быть еще серьезнее, поскольку разработка и запуск нового вооружения зачастую занимают десять или пятнадцать лет. Если руководство и стратегия холдинга меняются каждые год-два, долгосрочные программы неизбежно оказываются под дополнительным давлением.
Orlik как пример другой проблемы
Хорошей иллюстрацией стала программа тактического беспилотного комплекса PGZ-19R Orlik. Контракт на поставку 12 комплектов был заключен еще в 2018 году, а стоимость программы приблизилась к 800 млн злотых. Первоначально поставки ожидались в 2021–2023 годах, однако программа столкнулась с серьезными задержками.
На фоне войны в Украине ситуация выглядит особенно болезненно. Пока беспилотники превращались в один из важнейших элементов современной войны, одна из ключевых польских программ БПЛА годами пыталась дойти до полноценного серийного результата. Это хорошо показывает разницу между выделением денег и реальной производственной эффективностью.
Можно увеличить оборонный бюджет. Можно подписать контракт и профинансировать разработку. Можно показать высокую прибыль государственного холдинга. Но конечным результатом оборонной промышленности являются не финансовые отчеты. Ее результат — это реально поставленные танки, ракеты, беспилотники и снаряды, причем произведенные в нужном количестве и в нужный момент.
Экспорт показывает то, чего не видно внутри страны
Существует еще один хороший тест для оборонной промышленности — способность продавать оружие другим государствам. Если государственная компания получает огромные заказы от собственного правительства, ее выручка и прибыль могут быстро увеличиваться. Но внутренний рынок в данном случае гарантирован государством. Международный рынок значительно жестче.
На экспортном рынке польским предприятиям приходится конкурировать с американскими, французскими, немецкими, южнокорейскими, турецкими, израильскими и другими производителями. Здесь имеют значение не только характеристики оружия, но и цена, сроки поставки, способность быстро наращивать производство, финансирование, обучение, ремонт и последующее обслуживание. Именно поэтому относительно слабые экспортные показатели части предприятий PGZ вызывают в Польше отдельную дискуссию.
При этом говорить о неспособности польской промышленности создавать конкурентоспособное оружие было бы неправильно. Один из наиболее удачных примеров — переносной зенитный ракетный комплекс Piorun производства Mesko, получивший экспортные заказы и хорошую международную репутацию. Сама Mesko на фоне роста спроса значительно увеличила финансовые показатели. Польская проблема поэтому заключается не в отсутствии технологий как таковых, а прежде всего в способности масштабировать успешные разработки и превращать их в большое серийное производство.
И вот здесь польская история становится европейской
Самое интересное заключается в том, что почти все перечисленные проблемы характерны не только для Польши. Франция, Германия, Великобритания, Италия и другие европейские государства после окончания холодной войны проходили через похожие процессы. Производственные линии сокращались, компании объединялись, запасы уменьшались, а военные закупки переходили от огромных серий к относительно небольшим партиям чрезвычайно сложного и дорогого оружия.
Эта модель прекрасно работала в условиях мира. Она позволяла содержать технологически развитую оборонную промышленность, не тратя огромные деньги на заводы, которые большую часть времени простаивали бы без заказов. Но большая война предъявляет совершенно другие требования. Ей необходимы не только совершенные системы, но и количество — причем иногда в масштабах, которые современная европейская промышленность десятилетиями не рассматривала как реалистичные.
Именно поэтому Европа сегодня фактически пытается одновременно решить две противоположные задачи. Она должна продолжать создавать чрезвычайно сложные системы — истребители, ракеты, ПВО, средства радиоэлектронной борьбы и беспилотники — и одновременно возвращать способность массово выпускать относительно простые вещи: артиллерийские снаряды, порох, взрывчатые вещества, запасные части и стволы. Вторую задачу в каком-то смысле решить даже сложнее, потому что она требует не одного технологического прорыва, а восстановления огромной сети предприятий.
Настоящая гонка вооружений происходит на заводах
Польша действительно строит одну из наиболее мощных сухопутных армий Европы. Если нынешние программы будут реализованы, через несколько лет ее парк танков, артиллерии, реактивных систем и современной авиации будет выглядеть чрезвычайно внушительно. Варшава также значительно раньше многих европейских столиц поняла, что прежнего уровня оборонных расходов уже недостаточно, и готова вкладывать в вооруженные силы огромные средства.
Но война в Украине напомнила о правиле, которое Европа успела забыть после окончания холодной войны: купить танк значительно проще, чем создать промышленность, способную годами обеспечивать этот танк боеприпасами, запасными частями и ремонтом. Можно заказать тысячу современных машин, но их военная ценность постепенно уменьшается, если после начала большой войны промышленность не способна восполнять потери и расход материальных ресурсов.
Именно поэтому важнейшая польская гонка вооружений сегодня происходит не на полигонах и даже не в кабинетах, где подписываются многомиллиардные контракты на K2, Abrams или Apache. Она происходит на предприятиях Mesko, Dezamet и других заводах, где необходимо превратить миллиарды злотых в новые линии производства порохов, взрывчатых веществ, корпусов и готовых боеприпасов.
Парадокс PGZ поэтому намного интереснее простой истории о проблемах государственного холдинга. Компания может показывать рекордную прибыль одновременно с тем, как государство обнаруживает огромный дефицит производственных мощностей. Польша может закупать одну из крупнейших танковых армий Европы и одновременно только начинать восстанавливать способность массово производить боеприпасы для нее. В этом нет противоречия — просто деньги и промышленная мощность являются далеко не одним и тем же.
И, возможно, именно Польша сегодня особенно наглядно показывает, как будет выглядеть новая европейская гонка вооружений. Ее главным показателем станет не количество подписанных контрактов и даже не процент ВВП, направленный на оборону. Гораздо важнее окажется то, сколько танков, ракет, беспилотников и снарядов европейские заводы смогут выпускать ежегодно после того, как первоначальные склады начнут пустеть.
Потому что в настоящей большой войне преимущество имеет не обязательно тот, у кого больше техники утром первого дня.
Его получает тот, кто способен продолжать производить оружие на сотый, пятисотый и тысячный день войны.
