Германия — цивилизованная страна, расположенная в самом сердце Европы, континента, который сам по себе является колыбелью и центральным регионом того, что считается самой цивилизованной частью мира: Запада. Германия подарила Баха и Бетховена, философов, таких как Маркс и Гегель, ученых как Эйнштейн, поэтов как Гёте, а также великих художников, архитекторов, инженеров, кинематографистов и так далее. Но эта «бледная мать», если позаимствовать слова Бертольта Брехта, также породила Гитлера. Как это можно объяснить?
Были ли Гитлер и нацизм аномалией, великим и прискорбным исключением в западном мире, который «обычно» уважает права человека, защищает демократические политические системы и принципиально избегает войн? Очевидно, нет. Рассмотрим, например, авторитарный режим Бисмарка в Германии и милитаристские тенденции, проявившиеся во время Франко-прусской войны 1870-1871 годов и Первой мировой войны 1914-1918 годов. В 1920-х и 30-х годах, и даже после Второй мировой войны, в Италии, Испании и многих других западных странах возникли диктаторские фашистские или, по крайней мере, «криптофашистские» системы, имеющие множество сходств с нацизмом Гитлера. И разве во время Второй мировой войны во всех оккупированных Германией странах не было коллаборационистов, которые не видели ничего плохого в Гитлере и его режиме?
В отношении прав человека гитлеровская Германия также не была исключением. В своих колониальных империях британцы, бельгийцы, голландцы, испанцы, португальцы, французы и немцы относились к местному «низшему» населению как к «недочеловекам», используя нацистскую терминологию Untermenschen, и во многих случаях истребляли их полностью или частично. Немцам не нужен был Гитлер, чтобы почти полностью истребить народы хереро и нама в своей колонии на юго-западе Африки, современной Намибии, в период с 1904 по 1907 год, в ходе того, что было названо первым геноцидом XX века. Поэтому Гитлер не был аномалией, «случайностью», как его слишком часто изображают в книгах и документальных фильмах. Гитлер и нацизм идеально вписываются в рамки немецкой истории, как и фашистские режимы Муссолини, Франко или Пиночета в других странах: они идеально вписываются в летопись капиталистической системы, зародившейся в «западном» мире и развившейся за последние несколько столетий в «глобальную систему». Нацизм Гитлера, как и фашизм в целом, являются проявлением капитализма — а капитализм вполне может породить новые формы фашизма.
Гитлер никогда бы не пришел к власти в Германии без поддержки элиты немецкого общества того времени, включая крупных землевладельцев из дворянства, генералов и других высокопоставленных армейских офицеров (чаще всего состоявших в родстве с этими землевладельцами и очень часто носивших фамилии, начинающиеся с «фон», — признак аристократического происхождения), прелатов протестантской и католической церквей, высокопоставленных государственных чиновников, университетских профессоров и — наконец, что не менее важно — ведущих банкиров и промышленников страны. Это были «столпы», как писал гамбургский историк Фриц Фишер (1908–1999 гг.), традиционного немецкого истеблишмента, который еще до Первой мировой войны господствовал в Германии под знаменем монархии и пережил эту войну и последующую революцию относительно невредимым. В 1922 году в Италии эти же социальные деятели уже привели к власти Муссолини. В 1930-х годах они поддерживали Франко в Испании и создавали, или, по крайней мере, поддерживали, фашистские движения во Франции, Бельгии, многих других европейских странах и даже в Соединенных Штатах, как мы увидим позже. Здесь мы сосредоточимся на роли крупных банкиров и промышленников — то есть «высоких финансов» и «крупной промышленности». Мы рассмотрим, как и почему в Германии они сыграли значительную роль в приходе Гитлера к власти и как они жили при нацистском Третьем рейхе и во время «гитлеровской войны».
В течение XIX века промышленный рост был настолько стремительным, что накануне Первой мировой войны Германия стала одним из самых могущественных государств на планете. Это социально-экономическое развитие породило динамичную капиталистическую систему с рядом примечательных характеристик. В основных промышленных секторах, например, возникли гигантские компании, известные как «тресты», которые вели безжалостную конкуренцию или формировали картели и заключали соглашения о доступе к дефицитному сырью, распределении рынков и, конечно же, ценах.
Руководители этих крупных компаний — иными словами, крупнейшие капиталисты страны — обладали значительным влиянием на авторитарное государство, созданное Бисмарком, которое, следовательно, очень серьезно относилось к их интересам. Но в то же время это государство защищало интересы крупных землевладельцев из дворянства, прусской знати, известной как «юнкеры», к классу которых принадлежал сам Бисмарк и в котором император был первым среди равных. Можно сказать, что немецкое государство до Первой мировой войны — старая добрая «кайзерцайт», как его позже назовут некоторые, — представляло собой партнерство между землевладельческим дворянством и богатой высшей буржуазией; в этом партнерстве аристократия сохраняла за собой политическую власть, в то время как высшая буржуазия, представленная прежде всего крупными промышленниками, обладала экономической властью.
Однако доминирующей идеологией была «феодальная» идеология дворянства с её милитаризмом, культом государственного деспотизма, уважением к иерархии, социальной дисциплиной, христианской религией и так далее, как отметил Никос Пуланцас, добавив, что «либерализм, важный аспект буржуазной идеологии […] капитализма в европейской сфере, никогда не смог прижиться в Германии».
Промышленная революция в Германии также породила огромную массу наемных рабочих, и подавляющее большинство из них вступило в ряды Социал-демократической партии Германии (СДПГ), предшественницы современной Социал-демократической партии Германии. Однако в то время СДПГ все еще была социалистической партией в марксистском смысле этого слова: она не стремилась к скромным реформам в рамках существующей капиталистической системы, а ее программа провозглашала не что иное, как революцию — свержение не только имперской политической системы, но и капиталистической социально-экономической системы. Благодаря своей революционной социалистической программе социал-демократы добились необычайного количества избирательных успехов, в конечном итоге став крупнейшей партией в немецком парламенте, Рейхстаге, члены которого избирались всеобщим голосованием.
Подобно крупным землевладельцам, ведущие промышленники могли считать себя счастливчиками, поскольку, несмотря на всеобщее избирательное право, антидемократическая политическая система, существовавшая при Бисмарке и его преемниках, не позволила СДПГ превратить свои впечатляющие электоральные успехи в политическую власть аналогичного масштаба. Например, правительство подотчетно было не Рейхстагу, а императору. Тем не менее, до начала войны в 1914 году дворянство и высший средний класс продолжали — не только в Германии, но и по всей Европе и в Соединенных Штатах — опасаться, что «народные массы», столь глупые и опасные в их глазах, могут захватить власть.
Это должно было произойти либо посредством насильственной революции, подобной Парижской коммуне 1871 года или той, что потрясла Россию в 1905 году, либо посредством постепенного и медленного, но, казалось бы, непреодолимого процесса демократизации, одним из примеров которого было введение Бисмарком всеобщего избирательного права. На интеллектуальном уровне этот страх перед «опасными классами», «нижними слоями» или «массами» находил отражение в элитарных исследованиях, таких как работы Парето и Ницше. Что касается немецких промышленников, они сожалели о том, что Бисмарк, следуя социал-демократическому направлению, вводит национальную систему пособий по безработице, болезни и пенсиям, в которую работодатели должны вносить финансовые взносы — другими словами, создает в Германии первое в мире «государство всеобщего благосостояния». С точки зрения преимущественно социалистического, а следовательно, теоретически революционного рабочего класса, преимущества, принесенные социальной системой Бисмарка, способствовали созданию своего рода «рабочей аристократии» с корыстными интересами в существующей социально-экономической системе и, следовательно, менее революционной. Руководство СДПГ, партии, которая официально оставалась революционной, постепенно перешло в руки «эволюционных» или «реформистских» социалистов, которые отдавали предпочтение социальным реформам в рамках капиталистической системы, а не революции.
Развитие немецкой промышленности породило не только значительные социальные и политические проблемы внутри Германии, но и международную напряженность. Другие промышленные державы, такие как Великобритания и Франция, обладали обширными колониальными империями и, следовательно, имели доступ к источникам сырья и защищенным рынкам сбыта своей готовой продукции. Германия же, объединившись лишь в 1871 году и, следовательно, появившись на сцене слишком поздно для создания колониальной империи, была вынуждена импортировать из-за рубежа всевозможные жизненно важные сырьевые материалы, такие как нефть, каучук, медь и даже железная руда, и платить за них высокие цены. В результате готовая продукция немецкой промышленности стала дороже и, следовательно, ее экспорт стал более сложным.
Это противоречие между быстро растущей производительностью и ограниченными рыночными возможностями требовало срочного решения, и, по мнению многих немецких промышленников, это решение заключалось в войне, призванной обеспечить Германии то, что было необходимо ее национальной промышленности: источники дешевого сырья и рынки сбыта в виде территориальной экспансии в заморских колониях, но прежде всего в самой Европе. Это привело к агрессивной внешней политике, направленной на то, чтобы Германия и её промышленность «заняли место под солнцем», как выразился кайзер. «Тот факт, что Германия оказалась в ситуации, когда ей нужно было найти рынки сбыта для своей промышленной продукции и свой капитал для инвестиций […] несомненно, является одной из причин Первой мировой войны», — писал французский историк Шарль Беттельхайм, который ещё в 1945 году, в год окончания Второй мировой войны, опубликовал превосходную экономическую историю нацистской Германии.
Немецкие промышленники ожидали многочисленных преимуществ от «Великой войны», разразившейся в 1914 году, как показал Фриц Фишер в 1960-х годах в своем новаторском исследовании «Griff nach aer Weltmacht». Победа — поражение было немыслимо! — обеспечила бы новые рынки; конкуренты во Франции и за рубежом были бы устранены; Германия получила бы колонии и доступ по бросовым ценам к необходимым сырьевым материалам, таким как каучук, и к невероятно дешевой рабочей силе — например. В салонах ведущих немецких промышленников горячо надеялись на великую патриотическую войну, которая также стала бы мощным средством против неприятной социалистической «болезни», поразившей немецкий народ; война раз и навсегда изгнала бы призрак революции из Германии.
Эта война могла бы стать «контрреволюционным противоядием», великая война могла бы также послужить для того, чтобы пресечь столь опасаемую великую революцию в зародыше — в это твердо верили многие политики, промышленники и интеллектуалы аристократии и высшей буржуазии до 1914 года — не только в Германии, но и в Великобритании, Италии, России, Соединенных Штатах и других странах. Однако Великая война закончилась не триумфом, а унизительным поражением. Более того, она спровоцировала столь опасаемую великую революцию, по крайней мере, в России, где в 1917 году большевики начали масштабное социалистическое предприятие. В Германии тоже вспыхнула революция, но она была жестоко подавлена армией по приказу лидеров социал-демократов, таких как Фридрих Эберт. Таким образом, в 1918-1919 годах СДПГ формально похоронила революционный социализм, от которого она начала отказываться в пользу «эволюционного» социализма задолго до начала Великой войны. Еще в 1914 году СДПГ, как и большинство других социалистических партий Европы, отказалась от идеи международной «пролетарской» солидарности. Однако одних лишь репрессий было недостаточно для ослабления революционного давления. Чтобы противостоять разрастающемуся «рабочему раю» в России, где пролетарии получили значительные социальные выгоды, необходимо было ввести демократическую и «либеральную» политическую систему, основанную на всеобщем избирательном праве — которое уже было принято Бисмарком, — а также на подотчетности кабинета министров Рейхстагу и на «пропорциональном представительстве». Кроме того, необходимо было предложить еще более масштабные социальные преобразования, чем те, что были при Бисмарке, такие как восьмичасовой рабочий день и страхование по безработице.
В «новой» послевоенной Германии, демократической и либеральной «Веймарской республике», активная роль была отведена доселе бесправным социалистам и — что еще серьезнее в глазах консервативной элиты! — новообразованным коммунистам из Коммунистической партии Германии (КПД). Эти коммунисты, в отличие от социал-демократов, оставались верны идеалам революции и социалистического интернационализма и черпали вдохновение у большевиков. Партии (верхней) буржуазии, отстаивавшие интересы традиционной немецкой элиты, такие как Немецкая народная партия (ННП), преемница Национал-либеральной партии (НЛП), которая поддерживала Бисмарка до войны, и Немецкая национал-народная партия (ННП), обе твердо консервативные, не смогли противостоять очень популярным социалистам и коммунистам на выборах, и, несмотря на свое название, им удалось завоевать лишь очень небольшой сегмент «народа».
К счастью (для них), они нашли союзников в лице реформистской социалистической СДПГ, нескольких «либеральных» мелкобуржуазных партий и крупной (и консервативной) Католической центристской партии, предшественницы нынешнего ХДС (Христианско-демократического союза). Кроме того, в Веймарской республике профсоюзы также имели значительный голос. Работодатели с большой неохотой были вынуждены учитывать требования своих работников относительно заработной платы, рабочего времени и т. д., и на них ложились «социальные отчисления», которые они категорически не хотели платить. Вот как немецкий историк Людольф Гербст описывает отношение промышленников к Веймарской республике:
«Они жаловались на социальную и фискальную политику […] заработная плата была слишком высокой на их вкус, рабочее время слишком коротким […] Они сетовали на тенденцию к созданию социального государства; они даже говорили, что живут в государстве, контролируемом профсоюзами […] Им не нравилась демократия, и они продолжали предпочитать монархию […] Они были убеждены, что [Веймарская] политическая система оказывает пагубное влияние на конкурентоспособность немецкой промышленности».
Добавьте к этому тот факт, что Германия не приобрела никаких колоний, даже потеряла территории и рынки, и что, согласно условиям Версальского договора, подписанного Веймарской республикой, она все еще должна была выплачивать военные репарации Франции и Бельгии. Германия подвергалась финансовому истощению, последствия которого, естественно, ложились на плечи промышленности.
Поэтому неудивительно, что немецкие промышленники ненавидели демократическую и либеральную Веймарскую республику и мечтали об авторитарном и милитаристском режиме, предпочтительно во главе с «сильным лидером», разделявшим их видение. Такой диктатор навязал бы немецким рабочим необходимую железную дисциплину и был бы готов, когда придёт время, развязать войну, которая бы осуществила экспансионистские мечты крупной промышленности. Они горячо надеялись, что такая война приведёт к полному уничтожению Советского Союза, страны, которая олицетворяла революцию и служила источником вдохновения и руководства для стремящихся к революционным действиям рабочих в их собственной стране. Но где же они могли найти такого «сильного лидера»?
Некоторые считали, что могут положиться на армию. Генералы, в основном дворяне, представляли интересы крупных землевладельцев, которые ненавидели демократию и социализм так же сильно, как и промышленников. Притом настолько, что в 1920 году два высокопоставленных офицера, Вольфганг Капп и Вальтер фон Люттвиц, совершили государственный переворот, поддержанный большинством воинских частей. Однако «путч Каппа» провалился, потому что социал-демократы (СДПГ) и коммунисты (КПД) организовали всеобщую забастовку, которая парализовала страну. Путчисты бесславно ушли в изгнание, а армия отступила в казармы. Таким образом, установление диктатуры оказалось не таким простым, как предполагалось изначально, и даже приобрело рискованный характер, поскольку совместное вмешательство СДПГ и КПД могло спровоцировать настоящую революцию.
Промышленность, демократия и диктатура
Именно в травматическом контексте поражения Германии в Первой мировой войне, революции в России и, в самой Германии, шатающейся Веймарской республики, бывший фронтовой солдат Адольф Гитлер ворвался на историческую сцену. Он возглавил крайне правую партию, изначально незначительную, которую он окрестил Национал-социалистической немецкой рабочей партией (НСДАП), совершенно неадекватным и в корне вводящим в заблуждение названием.
Во-первых, ни сам Гитлер, ни его ранние соратники по партии, ни, позднее, лидеры НСДАП, не были рабочими. Гитлер был сыном австрийского таможенника, «своего рода мелкого деятеля», относительно состоятельного человека. В 1920-х годах в Мюнхене Гитлер жил в «значительном материальном достатке», получая значительную финансовую поддержку от чрезвычайно богатых благотворителей, о которых будет рассказано позже. В начале 1930-х годов он лично вошел в небольшой клуб немецких мультимиллионеров. Он владел недвижимостью в Берлине, Мюнхене и на Берхтесгаде, престижной коллекцией произведений искусства, включавшей работы Кранаха и Дюрера, и был гордым владельцем «большого Мерседеса» — роскошного автомобиля, предпочитаемого банкирами и промышленниками. Как и ведущие деятели промышленности и финансов, он также имел «большой штат». Таким образом, Гитлер никогда не был рабочим; будучи мелкобуржуазного происхождения, он сумел вписаться в высший класс.
Во-вторых, Гитлер никогда не был социалистом. На самом деле, он испытывал глубоко укоренившуюся неприязнь ко всему социалистическому. Но он понимал, что дух времени был антикапиталистическим и что социалистическая позиция, отождествление себя с рабочими и революционный жаргон будут полезны ему для привлечения избирателей. В то время значительная часть мелкой буржуазии также была в общих чертах социалистами, антикапиталистами или «антиплутократами». Гитлер не был ни демократом, ни защитником народа, а «популистом», который утверждал, что защищает интересы народа и говорит от его имени. Он был демагогом, манипулировавшим народом, и весьма талантливым. Но, столкнувшись с промышленниками, банкирами, крупными землевладельцами и высокопоставленными военными, которые, как и он сам, не хотели иметь ничего общего с социализмом, он ясно дал понять, что целью его партии является не что иное, как «искоренение марксистского мировоззрения», как он написал в меморандуме, адресованном промышленникам 22 октября 1922 года. Гитлер часто заявлял о своей решимости «искоренить марксизм», прекрасно зная, как отмечает немецкий историк Вольфганг Моммзен, что эта риторика льстила немецким промышленникам.
Таким образом, Гитлер начал заручаться поддержкой нескольких представителей немецкой элиты, например, известного генерала Людендорфа и Фрица Тиссена, главы картеля Vereinigte Stahlwerke AG. Тиссен, один из самых влиятельных людей в Рурском регионе, промышленном центре Германии, встретился с Гитлером в октябре 1923 года и тут же предложил ему крупную сумму денег. Будущий фюрер и его партия также пользовались щедростью издателя Юлиуса Лемана. Например, в период с января по апрель 1922 года НСДАП получила от этого источника 10 000 рейхсмарок (РМ). Гитлер действительно становился салонным, «достойным приема в салоне».
Салон, часто проводимый женщиной, задававшей тон, представлял собой «главную форму светского общения для элиты». Авторитарные, расистские и антисемитские идеи царили там задолго до того, как Гитлер ввёл свои собственные. В 1920–1922 годах Гитлера принимали, среди прочих, в салонах вдовы промышленника Карла Альбрехта Хекмана, семьи Брукманнов, состоятельной семьи печатников и издателей, и господина Бехштейна, известного производителя фортепиано. Последний подарил ему «смокинг и лакированные туфли» — разумеется, для ношения в салонах, а не на собраниях «рабочих» его партии. Гитлер имел возможность носить свой смокинг не только в Мюнхене, но и в Берлине, например, при посещении господина Борсига, производителя локомотивов, или Эмиля Ганссера, одного из руководителей компании Siemens, оба из которых входили в его «ближний круг светских знакомых».
В те годы, в начале 1920-х, Гитлер также получал финансовую поддержку от крупного международного бизнеса, например, от некоторых швейцарских бизнесменов и банкиров, как мы подробно расскажем позже. И он установил свой первый контакт в Соединенных Штатах с Уильямом Байардом Хайе, корреспондентом миллиардера Уильяма Рэндольфа Херста.
Гитлер был чрезвычайно амбициозен и столь же нетерпелив, и он переоценил поддержку и симпатию, которыми пользовался у влиятельных людей на этом раннем этапе своей политической карьеры. 9 ноября 1923 года, вдохновленный походом Муссолини на Рим в октябре 1922 года, он предпринял попытку государственного переворота в стиле Каппа в Мюнхене, стремясь установить диктатуру под своим руководством. Но его «Пивной путч» провалился, главным образом из-за отсутствия поддержки со стороны армии, чьи лидеры все еще помнили уроки прошлого путча. Гитлер был арестован, но получил лишь годичный тюремный срок, что говорит о том, что судьи Веймарской судебной системы — одного из столпов немецкой элиты — также сочувствовали Гитлеру. Этот вынужденный «отдых» дал ему время, чтобы написать «Майн Кампф». Он усвоил урок из опыта: к власти он мог прийти только через избирательную урну. Однако для проведения избирательных кампаний и победы на выборах, как и сегодня, требовались очень большие суммы денег. Следовательно, Гитлеру требовалось сотрудничество богатых и влиятельных людей Германии. После освобождения в декабре 1924 года, восстановления и реорганизации его временно запрещенной партии, и при поддержке его друга Тиссена, Гитлер теперь сознательно и систематически искал поддержки у крупных промышленников. Он надеялся привлечь их на свою сторону так же, как и Тиссена, а именно, подчеркивая две вещи: во-первых, что его партия стремится прежде всего к полному уничтожению всех форм марксизма; во-вторых, что он — человек, способный сплотить немецкий народ вокруг своего дела.
Эти аргументы произвели сильное впечатление на промышленников, поскольку, как уже отмечалось, консервативные политические партии, защищающие их интересы, боролись в политической системе, основанной на всеобщем избирательном праве. Человек, готовый отстаивать их интересы и одновременно способный завоевать голоса народа, казался им привлекательным и полезным. Более того, их впечатлила готовность Гитлера выступать с крайней жестокостью против коммунистов, социалистов и всех других левых элементов.
Поэтому неудивительно, что многие крупные и влиятельные промышленники рано или поздно решили последовать примеру Тиссена и оказать Гитлеру финансовую поддержку, как это сделали Хуго Штиннес, управляющий директор крупной немецко-люксембургской горнодобывающей компании, и Эмиль Кирдорф, управляющий директор Gelsenkirchener Bergwerk AG и основатель могущественного угольного картеля Северного Рейна-Вестфалии. В 1925 году пожертвования Штиннеса позволили Гитлеру в одночасье превратить свой нацистский журнал «Völkischer Beobachter» из еженедельника в ежедневную газету. Кирдорф предложил Гитлеру большую сумму денег, впервые встретившись с ним в 1926 году. В следующем году он даже стал первым крупным промышленником, вступившим в НСДАП. Но еще важнее было то, что «он открыл Гитлеру двери высших эшелонов немецкой экономической элиты и таким образом приблизил НСДАП к очень большому котлу».
Тиссен также продолжал оказывать Гитлеру эффективную поддержку. В 1928 году он раскошелился, чтобы профинансировать приобретение штаб-квартиры нацистской партии, печально известного «Коричневого дома», настоящего дворца, расположенного для якобы «рабочей партии» в слишком фешенебельном районе Мюнхена. Он отправлял эти деньги — по оценкам, от 300 000 до 400 000 рейхсмарок — через принадлежащее ему финансовое учреждение в Нидерландах, о котором мы узнаем больше позже, — Банк торговли и судоходства (Bank voor Handel en Scheepvaart) в Роттердаме. В общей сложности Тиссен предоставил НСДАП около миллиона рейхсмарок. Кроме того, он познакомил Гитлера со своими друзьями из Рурской области, объединения двенадцати влиятельных промышленников Рура, членом которого также был Крупп. Эти люди были по сути консерваторами, и большинство из них, включая Круппа, продолжали отдавать предпочтение традиционным буржуазным консервативным партиям, но это не исключало их случайных пожертвований НСДАП.
В любом случае, как отметил Манфред Вайсбекер, к середине 1920-х годов многие «ведущие деятели немецкой экономики» уже интересовались Адольфом Гитлером и его нацистским «движением» и поддерживали его тем или иным образом, предположительно полагая, что он может быть им полезен, что он может помочь им «достичь своих собственных политических целей».
Кирдорф и Тиссен не были исключением из гипотетического правила, согласно которому немецкие промышленники и банкиры начали интересоваться Гитлером только после начала Великой депрессии. В 1926 и 1927 годах будущий фюрер Рейха был приглашен в несколько вилл и клубов ведущих промышленников и имел возможность выступать перед членами престижного Гамбургского национального клуба, а также перед промышленной элитой в Эссене, Кёнигсвинтере и других местах. Он всегда пользовался большим успехом у этой аудитории.
Начиная с 1927-28 годов, Гитлер также пользовался финансовой поддержкой IG Farben, влиятельного треста, образованного в 1925 году в результате слияния шести крупных компаний, включая BASF, Bayer, Hoechst и Agfa. Одним из глав этого треста был Карл Дуйсберг. Во время Первой мировой войны Дуйсберг производил отравляющие газы и вместе с Хуго Штиннесом организовал депортацию бельгийских подневольных рабочих в Германию. Как и многие компании по всему миру, тогда и сейчас IG Farben финансировал более чем одну политическую партию. Причина, по которой тогда еще относительно незначительная НСДАП Гитлера смогла извлечь выгоду из щедрости IG Farben, была описана немецким историком Куртом Госсвайлером следующим образом:
«Мастера-химики привыкли экспериментировать со всеми элементами и проверять их полезность. Они знают по опыту, что при определенных обстоятельствах и во взаимодействии с другими веществами даже самые, казалось бы, незначительные и бесполезные вещества могут внезапно проявить неожиданные и удивительные свойства. Поэтому они сделали это принципом и в политике: помимо использования обычных и проверенных элементов — основных партий, занимавших места в Рейхстаге и правительстве, — они не пренебрегали и почти неизвестными и непроверенными элементами, а проверяли их на полезность, особенно когда речь шла о партии, чья политика во многом совпадала с убеждениями Дуйсберга». Он считал, среди прочего, что Германии нужен сильный лидер, готовый действовать, не обращая внимания на мнение масс, тот, кто в конечном итоге сумеет сплотить всех немцев вокруг своего дела.
Таким образом, Гитлер произвел хорошее впечатление на крупную промышленность, но он мог бы сделать больше, гораздо больше. Многие представители немецкой элиты — как из высшего среднего класса, так и из аристократии — не откликнулись на его предложения. Они считали недостойным общаться с австрийским иммигрантом мелкобуржуазного и, следовательно, низшего происхождения, и не доверяли «социалистической» программе его партии и ее «антикапиталистической» и «революционной» риторике. В плане выбора политической партии они оставались верны традиционным консервативным или либеральным партиям. Следует также учитывать, что многие немецкие промышленники, банкиры, крупные землевладельцы, генералы и так далее действительно сочувствовали Гитлеру, но опасались, что социалисты и коммунисты ответят на его авантюризм общим и, следовательно, потенциально революционным ответным ударом, как это было во время Капповского путча.
Таким образом, финансовая поддержка, получаемая НСДАП, временно оставалась ограниченной. Тем не менее, этого было достаточно, чтобы партия Гитлера смогла выжить. Доходы от членских взносов, которых всё ещё было немного, были очень скромными. Американский историк Генри Эшби Тёрнер, большой сторонник немецкой промышленности (о котором мы поговорим позже), преуменьшает значение финансирования со стороны крупных промышленников и банкиров, утверждая, что членские взносы составляли основной источник дохода партии. Однако до конца 1928 года партия никогда не насчитывала более 100 000 членов и не могла позволить себе взимать высокие взносы, поскольку в первую очередь ориентировалась на безработных.
Расходы, с другой стороны, были значительными. Печально известная партийная милиция, «штурмовые отряды» или «коричневорубашечники» (Sturmabteilungen), должна была быть не только оснащена униформой и оружием, таким как дубинки и револьверы, но и финансироваться, поскольку это был единственный способ привлечь безработных. Большие суммы денег также тратились на офисы, относительно высокие зарплаты государственных служащих, организацию митингов, дорогой «Мерседес» для Гитлера и аналогичные роскошные автомобили для других высокопоставленных членов партии. Результатом стала хроническая нехватка денег, что делало невозможным любую эффективную политическую пропаганду и, следовательно, любые шансы на успех на выборах.
Как объясняет итальянский историк Лучано Канфора, выборы приходилось «фабриковать», что, кстати, остается актуальным и сегодня. Как и любой производственный процесс, создание выборов требовало значительных инвестиций и существенного капитала. В то время НСДАП не располагала достаточным капиталом для «искусственного» достижения электоральных успехов. Более того, вторая половина 1920-х годов была относительно спокойным и процветающим периодом для Веймарской республики, фазой консолидации, в течение которой Гитлер и его партия, используя демагогию и насилие, добились незначительного прогресса. На выборах в Рейхстаг в мае 1928 года НСДАП получила всего 2,6% голосов и двенадцать мест. В то время крупные немецкие промышленники обеспечивали Гитлеру достаточную финансовую поддержку, чтобы он мог политически выжить, поскольку он казался им перспективным; но они не предоставляли ему достаточно средств для искусственного достижения электоральных побед, поскольку он им еще не был нужен. Революционная угроза послевоенного периода отступила, и хотя они не примирились с веймарской демократической системой, они научились с ней жить. Они сочувствовали Гитлеру, но приберегали его на будущее.
———————————
Для гуманитарной и иной поддержки:
По СБП:
+7 962 723 41 96 (Т-банк) Александра К.
+7 981 784 71 56 (Озон), Иван К.
+ 7 950 784 18 06 (Юмани)
По номеру карты — 2204321062942909
