Хмельницкий разгромил польскую армию — и вдруг рухнул весь порядок. Что на самом деле произошло в 1648 году
Весной 1648 года Богдан Хмельницкий ещё не был правителем нового государства и не контролировал огромные территории. Он возглавлял казацкое восстание, которое власти Речи Посполитой рассчитывали подавить военной силой. Но затем последовали Жёлтые Воды и Корсунь. За несколько недель две польские группировки были разгромлены, коронные гетманы оказались в плену, а 20 мая умер король Владислав IV. И после этого произошло нечто значительно более важное, чем ещё одна военная победа: на огромном пространстве начала исчезать сама уверенность в том, что прежняя власть способна себя защитить. Поместья запылали, чиновники и шляхта бежали, вооружённые отряды возникали один за другим, крестьяне и мещане присоединялись к восстанию. Вместе с представителями польской администрации под удар попали католики, униаты и целые еврейские общины. В конце того же года Хмельницкого торжественно встречали в Киеве как освободителя Руси. Но в еврейской исторической памяти 1648–1649 годы стали Gzeyres Takh Vetat — временем катастрофических гонений. Как один и тот же 1648 год смог породить две настолько разные памяти?
Ответ становится понятнее, если перестать воспринимать происходившее исключительно как войну двух национальностей в современном смысле. У казаков были свои претензии к государству, у крестьян — свои к помещичьей системе, у православного населения существовал конфессиональный конфликт с католическим и униатским миром, магнаты стремились сохранить существовавший порядок, а Крымское ханство преследовало собственные интересы. Хмельницкий сумел соединить несколько линий недовольства в одно движение, но после первых побед это движение начало жить собственной жизнью. Поэтому настоящий вопрос 1648 года заключается не только в том, почему восстание победило. Гораздо интереснее другое: почему поражение нескольких польских армий привело к тому, что за считаные месяцы начал разрушаться социальный порядок целого региона?
Восстание началось задолго до того, как Хмельницкий поднял знамя
Причины кризиса копились годами. После очередной волны казацких выступлений власти Речи Посполитой в 1638 году серьёзно ограничили казацкое самоуправление. Реестр оставался сравнительно небольшим, контроль государства усиливался, а значительная масса людей, привыкших считать себя частью казацкого мира, оказывалась за пределами привилегированного сословия. Одновременно расширялись магнатские владения, росло давление на крестьян, а конфессиональный вопрос оставался одним из источников постоянного напряжения. Для казака конфликт мог означать борьбу за вольности и статус, для крестьянина — борьбу против повинностей, для православного горожанина — защиту положения своей церкви. Эти мотивы пересекались, но не были одинаковыми.
Поэтому личный конфликт Хмельницкого с чигиринским подстаростой Даниилом Чаплинским правильнее воспринимать не как причину огромной войны, а как спичку, брошенную в уже подготовленный порох. Чаплинский захватил Суботов — имение Хмельницкого; источники также связывают конфликт с насилием против его семьи. Попытки добиться удовлетворения через существовавшую судебную и политическую систему результата не дали. В конце 1647 года Хмельницкий отправился на Запорожье, а в начале следующего года оказался во главе восстания. Но его важнейшим решением было не просто поднять казаков. Он договорился с Крымским ханством и получил татарскую конницу, без которой первые столкновения с коронными силами могли закончиться совсем иначе.
Весной 1648 года польское командование двинуло войска для подавления выступления и допустило роковую ошибку, разделив силы. У Жёлтых Вод передовой отряд оказался окружён и 16 мая был разгромлен. К части Хмельницкого перешли реестровые казаки, первоначально отправленные против него. Через десять дней последовал Корсунь. Армия коронного гетмана Николая Потоцкого и польного гетмана Мартина Калиновского потерпела тяжёлое поражение, а оба командующих попали в плен к татарам. С военной точки зрения это были две победы. С политической — произошло нечто намного более опасное: население увидело, что армия государства может быть разбита.
И практически одновременно исчез ещё один центр власти. 20 мая умер Владислав IV. Речь Посполитая вступила в период междуцарствия именно тогда, когда восстание получило первые громкие победы. Государство, конечно, не перестало существовать, но на местах возникало ощущение вакуума: короля нет, коронные гетманы в плену, армия разгромлена, а победители стремительно набирают сторонников.
Вот тогда война Хмельницкого перестала быть только войной Хмельницкого.
После Корсуня восстание начало поднимать само себя
Победа имеет особое значение в гражданских и социальных конфликтах. Пока восставшие проигрывают, присоединение к ним означает почти гарантированное наказание. Когда они начинают побеждать, расчёт меняется. Человек, ещё вчера наблюдавший за событиями со стороны, внезапно может решить, что старая власть уже не вернётся, а значит пришло время разрешить собственный конфликт с помещиком, чиновником или соседом. Именно это произошло летом 1648 года. Хмельницкий рассылал призывы подниматься против шляхты, а казацкие успехи дали этим призывам совершенно новую убедительность. Encyclopedia of Ukraine прямо связывает победу под Корсунем с перерастанием войны в массовое восстание против польского господства.
По Киевщине, Брацлавщине, Волыни и соседним землям начали распространяться вооружённые выступления. Возникали местные отряды, разрушались имения, захватывались города, представители администрации и землевладельцы пытались спастись бегством. Но здесь появляется важнейшее различие между регулярной армией и массовым восстанием. Хмельницкий мог отдавать приказы собственным полкам и назначенным командирам, но это вовсе не означает, что каждый вооружённый крестьянин или местный отряд, выступавший «за казаков», находился под таким же контролем.
Поэтому привычная схема, в которой на карте существует одна армия Хмельницкого, а напротив неё одна польская армия, плохо передаёт реальность 1648 года. На местах одновременно действовали казацкие формирования, восставшие крестьяне и мещане, частные войска магнатов, коронные части, гарнизоны и татарские союзники. Старые личные, имущественные и конфессиональные конфликты внезапно получили оружие.
Именно здесь начинается самая тёмная сторона восстания.
Если восстание было направлено против помещиков, почему начали уничтожать целые еврейские общины?
На этот вопрос существует очень удобный ответ: евреи якобы были управляющими польских помещиков, собирали налоги и поэтому стали объектом социальной ненависти. В нём есть часть истины — и именно поэтому он особенно опасен своей простотой.
В экономике Речи Посполитой еврейское население действительно занимало заметное место в торговле, кредитовании, ремесле и системе аренды — arenda. В аренду могли передаваться мельницы, корчмы, производство и продажа алкоголя, различные доходы имения и другие хозяйственные права. Некоторые евреи становились арендаторами или посредниками между крупным землевладельцем и зависимым населением. Для крестьянина далёкий магнат мог быть почти абстрактной фигурой, тогда как арендатор или управляющий являлся человеком, с которым он сталкивался непосредственно. YIVO относит аренду к важнейшим областям экономической деятельности польско-литовского еврейства и отмечает, что во время восстания евреи становились одной из особых целей как люди, ассоциировавшиеся с польским порядком.
Но именно здесь объяснение перестаёт работать.
Потому что еврейское население не состояло из одних арендаторов и сборщиков платежей. Среди него были ремесленники, торговцы, раввины, учителя, семьи мелких лавочников, женщины и дети. Они не управляли магнатскими владениями и не определяли размер крестьянских повинностей. Тем не менее, когда социальное насилие превратилось в конфессиональное и этническое, эти различия начали исчезать.
И вот здесь находится один из главных переломов 1648 года: ответственность конкретного человека была заменена ответственностью целой группы.
Если первоначальная ненависть могла быть направлена на конкретного арендатора за конкретные действия, то погром уже не спрашивал, был ли человек арендатором. Достаточно было того, что он принадлежал к еврейской общине. Социальный конфликт давал первоначальный язык ненависти, религиозное противостояние усиливало его, возможность грабежа добавляла материальный стимул, а исчезновение эффективной власти снимало последние ограничения.
Именно поэтому объяснить погромы одной «борьбой против эксплуатации» невозможно. Если бы дело заключалось только в ней, не было бы причин убивать тех, кто никого не эксплуатировал.
Массовые убийства реальны — но с цифрами XVII века нужно обращаться очень осторожно
Одним из самых известных свидетельств катастрофы стала хроника Натана Неты Ганновера Yeven Metzulah — «Пучина бездонная», написанная вскоре после событий. В ней перечисляются уничтоженные общины, убийства, насильственные обращения и другие жестокости. Именно подобные тексты во многом сформировали еврейскую память о 1648–1649 годах.
Но исторический источник XVII века нельзя читать как современный полицейский протокол. Подобные хроники одновременно являлись свидетельствами, религиозными плачами и литературными произведениями. Авторы использовали библейские образы, символические числа и традиционные описания мученичества. Поэтому наиболее чудовищные подробности и особенно огромные итоговые цифры требуют проверки по другим данным.
Это, однако, совершенно не означает, что сама катастрофа является литературным изобретением. Существование массовых убийств, уничтоженных общин, бегства населения, насильственных обращений и попадания людей в татарский плен подтверждается множеством источников. Спор идёт прежде всего о масштабах и конкретных цифрах.
И здесь особенно хорошо видно, как историческая память способна увеличивать числа. Старые оценки говорили о 100 тысячах, 300 тысячах и даже более погибших евреях. Но демография Речи Посполитой XVII века известна слишком плохо, чтобы принимать такие значения буквально. YIVO подчёркивает проблемность источников по численности населения и приводит для непосредственно связанных с восстанием преследований оценку до примерно 20 тысяч убитых евреев, наряду с сопоставимым числом беженцев и людьми, вынужденно принявшими другую веру. При этом точное количество погибших восстановить уже невозможно.
Это тот случай, когда уменьшение легендарной цифры не уменьшает масштаб трагедии. Для восточноевропейских еврейских общин XVII века гибель тысяч людей, разрушение местечек, бегство населения и уничтожение сложившейся социальной сети являлись катастрофой независимо от того, получится ли когда-нибудь поставить рядом с ней абсолютно точное число.
Но Хмельницкий ведь не мог контролировать всё происходившее. Значит ли это, что он не отвечал за него?
Вот здесь легко попасть в другую крайность. Если массовое восстание не представляло собой современную централизованную армию, можно решить, что Хмельницкий вообще не имел отношения к преступлениям, совершавшимся людьми, действовавшими на стороне восстания. Это тоже слишком простая картина.
Гетман действительно не мог контролировать каждую вооружённую группу на огромной территории. В условиях распада администрации, массового присоединения крестьян и возникновения местных отрядов физически не существовало аппарата, способного мгновенно проводить единую политику во всех городах и деревнях. Но Хмельницкий оставался политическим и военным лидером движения, призывавшего население к восстанию и разрушавшего прежнюю систему власти. Его командиры участвовали в кампаниях, а антишляхетская, антикатолическая и антиеврейская риторика являлась частью среды, в которой происходило насилие.
Поэтому исторически продуктивнее отказаться от обеих крайностей. Нельзя представить каждое убийство 1648 года результатом личного приказа Хмельницкого. Но столь же трудно полностью отделить руководителя восстания от массового насилия, которое сопровождало созданный им политический переворот.
Тем более что сам характер войны становился всё более конфессиональным и социальным. Для огромного количества участников речь шла уже не просто о расширении казацкого реестра. На глазах возникала идея совершенно другого политического порядка.
И всё же это не была история, в которой одна сторона убивала, а другая только погибала
Если остановить рассказ здесь, получится удобная, но снова искажённая картина. Польские и магнатские войска отвечали на восстание карательными операциями. Православное население также становилось жертвой насилия, а война быстро приобретала характер взаимного ожесточения. Одной из наиболее известных фигур стал князь Иеремия Вишневецкий, чьи силы вели собственную жестокую кампанию против восставших. С другой стороны, союзниками Хмельницкого являлись крымские татары, для которых война была в том числе источником пленных, продававшихся или выкупавшихся из рабства. Еврейские источники сами рассказывают о людях, которые предпочитали попасть к татарам в плен, рассчитывая позднее быть выкупленными единоверцами.
Это важно не для механического оправдания в стиле «все были жестокими». Наличие преступлений одной стороны ничего не отменяет в преступлениях другой. Но оно объясняет саму структуру катастрофы.
К лету–осени 1648 года прежний порядок на значительной территории фактически распался. Вместо одной вертикали власти действовало множество вооружённых сил с разными интересами. Казаки боролись за собственный политический проект. Крестьяне сводили счёты с помещичьей системой. Магнатские войска пытались восстановить власть. Татары преследовали собственные военные и экономические цели. Города пытались выжить, иногда откупаясь от наступающих армий. Конфессиональная принадлежность могла определить, кто считает тебя союзником, а кто врагом.
И поэтому 1648 год всё меньше напоминал обычное восстание против правительства и всё больше — обрушение прежнего общественного порядка.
Именно поэтому Хмельницкий смог начать год мятежником, а закончить его почти государем
Здесь находится другая сторона событий, без которой невозможно понять, почему память о Хмельницком настолько различается.
Весной он требовал прежде всего восстановления казацких прав и решения конкретного конфликта с властью. Но каждая победа расширяла горизонт возможного. После Жёлтых Вод и Корсуня последовали новые успехи, а восстание охватывало всё новые территории. К концу года речь шла уже не просто о переговорах относительно казацкого реестра.
Когда Хмельницкий торжественно въехал в Киев, его встречали совершенно не как удачливого полевого командира. Современники называли его «Моисеем, спасителем, избавителем и освободителем народа Руси от польского плена» и «славным правителем Руси». Уже в начале 1649 года сам Хмельницкий говорил польским послам языком человека, претендующего на власть над значительно более широким пространством, чем Запорожская Сечь.
За несколько месяцев изменилась сама цель войны.
И именно поэтому позднейшая память об этих событиях не могла стать единой. Для части православного населения разрушение старого порядка означало освобождение от власти, которую оно считало чужой или несправедливой, расширение казацких возможностей и рождение собственного политического центра. Из событий 1648 года действительно выросла Гетманщина.
Но для человека, чей дом был разграблен, семья убита, а община исчезла, политическое значение будущего казацкого государства выглядело совершенно иначе.
Один 1648 год — две исторические памяти
И вот здесь первоначальный парадокс наконец получает объяснение.
Нам привычно хочется решить, кем был Хмельницкий: освободителем или человеком, с именем которого связана катастрофа. Но сама постановка вопроса заставляет выбрать только одну перспективу там, где в реальности одновременно существовали несколько.
Православный крестьянин мог увидеть в победе казаков конец ненавистных повинностей и власти помещика. Казак — возвращение утраченных вольностей и превращение своего сословия в политическую силу. Православный горожанин — изменение конфессионального баланса. Для части шляхты тот же процесс означал потерю владений, бегство и гибель привычного мира. Для многих еврейских семей — погром, смерть родственников, плен или бегство.
И всё это могло происходить в одном городе, иногда в течение нескольких дней.
Поэтому две противоположные памяти о Хмельницком возникли не потому, что спустя столетия одни историки решили сделать из него героя, а другие — злодея. Их основания появились уже внутри самой катастрофы XVII века. К концу 1648 года его действительно могли встречать в Киеве как нового Моисея, тогда как в еврейской традиции события 1648–1649 годов закреплялись как Gzeyres Takh Vetat — гонения 5408–5409 годов.
И, пожалуй, именно поэтому 1648 год нельзя честно описать одной удобной формулой. Он был восстанием против существовавшего порядка и одновременно временем массового насилия. Он открыл дорогу к созданию казацкого государства и одновременно уничтожил множество существовавших общин. Он принёс одним людям возможность изменить своё положение, а другим — потерю дома, имущества, свободы или жизни.
Главный вопрос поэтому не в том, был ли Богдан Хмельницкий освободителем или виновником катастрофы. Исторически интереснее другое: как две победы казацкой армии смогли за несколько месяцев разрушить социальный порядок огромного региона настолько, что освобождение одного человека стало означать гибель другого. Именно в этом противоречии и находится настоящий 1648 год.
