Киевское царство. Часть 4.3. Анатолийский гамбит – возвращение ромейского величия
3
Данная часть целиком и полностью посвящена деяниями будущего Киевского царя Даниила (в нашем мире Галицкого) на троне Византийской империи. Наследник и молодой военачальник своими решительными действиями всего за какие-то три десятилетие, что он находился на троне в Константинополе полностью вернул величие и славу второго Рима.
Даниил против Иконии (1190-е)
Презрение и необходимость
Молодой император Даниил I Мстиславич-Комнин быстро понял, что корона василевсов — это не только золото и пурпур, но и терновый венец. Византийская аристократия — эта утончённая, высокомерная, невероятно образованная и столь же невероятно коварная каста — смотрела на славянина на престоле с плохо скрываемым, а порой и откровенным презрением.
В приватных салонах константинопольских дворцов, за чашами разбавленного вина и блюдами с засахаренными фруктами, патрикии и логофеты обменивались ядовитыми остротами. Они называли Даниила «медвежонком с Борисфена», намекая на варварское происхождение. Они шептались о том, что русские — народ, который ещё вчера молился деревянным идолам, — недостойны сидеть на троне Константина и Юстиниана. Они вспоминали, как князь Олег прибил свой щит к воротам Царьграда, и добавляли с горькой усмешкой: «А теперь они прибили к нашим воротам свой зад».
Даниил, несмотря на юность, прекрасно понимал расстановку сил. Он мог опираться на русские гарнизоны, но нельзя было вечно держать империю на штыках. Ему нужна была легитимность — та внутренняя, органическая легитимность, которую не может дать ни сила оружия, ни даже благословение патриарха. Такую легитимность мог дать только один путь: победа. Громкая, блестящая, неоспоримая победа над заклятым врагом империи. И враг этот был очевиден.
Конийский султанат: вечная язва Анатолии
Конийский, или Иконийский, султанат турок-сельджуков был для Византии тем же, чем раковая опухоль является для организма, — постоянно растущей угрозой, медленно, но неумолимо пожиравшей жизненно важные ткани империи. После катастрофического поражения при Манцикерте в 1071 году сельджуки захватили большую часть Анатолии — полуострова, который на протяжении столетий был демографическим, экономическим и военным сердцем Византии. Первый крестовый поход и энергичные Комнины сумели вернуть часть утраченного, но основная масса Центральной Анатолии оставалась под властью султана.
Для Даниила война с Конией была идеальным решением. Победа над турками одним ударом решала сразу три задачи: возвращала империи утраченные территории, обеспечивала экономические ресурсы для содержания двора и армии и — самое главное — заставляла греческую аристократию признать нового императора как достойного продолжателя традиций великих василевсов-воинов.
Армия степных луков
Достигнув совершеннолетия в 1190 году, двадцатилетний Даниил I начал Анатолийский поход. И здесь возникла неожиданная проблема. Тяжёлых киевских полков — тех самых закованных в сталь витязей, которые решили судьбу Константинополя, — у него практически не было. Основная масса элитной русской пехоты и конницы находилась на Севере, где удерживала порядок на огромных пространствах Киевского царства. Роман I Великий, при всей любви к сыну, не мог оголить северные рубежи: литовцы, поляки и венгры не дремали.
Вместо этого отец прислал Даниилу то, что имелось в избытке, — чёрных клобуков. Десятки тысяч конных стрелков из числа крещёных тюрков Западной Степи — берендеев, торков, ковуев — были переправлены в Анатолию маршем, вокруг Чёрное море. Эти люди, потомки кочевых племён, принявших православие и вассальную присягу Киеву, были лёгкой кавалерией высшего класса. Каждый из них с детства сидел в седле, стрелял из лука на полном скаку и мог сутками обходиться без горячей пищи, питаясь сушёным мясом и кислым молоком из седельной сумки. При этом они были достаточно хорошо экипированы. Все без исключения в шлемах, на большинстве были крепкие и лёгкие кольчуги. Ни у лук с саблей — главное оружие степняка так же был у каждого.
Для Даниила это была армия, которую он хорошо знал. Он вырос при киевском дворе среди чёрных клобуков, говорил на их тюркском наречии, ел с ними из одного котла и стрелял из лука не хуже любого берендея. Теперь ему предстояло повести их в бой против другого тюркского народа — и в этом была своя жуткая ирония.
Зеркальная война
Турки-сельджуки Конийского султаната привыкли воевать против неповоротливых византийских армий. Тяжёлая ромейская пехота — катафракты и скутаты — была грозной силой в лобовом столкновении, но в открытой степи и на пересечённой горной местности Анатолии она становилась медленной, уязвимой мишенью. Сельджуки столетиями применяли против неё одну и ту же смертельно эффективную тактику: ложные отступления, засады, конная стрельба на дальних дистанциях, изматывание марширующих колонн бесконечными налётами. При Манцикерте эта тактика уничтожила цвет византийской армии.
Но теперь сельджуки столкнулись с чем-то совершенно иным — со зловещим призраком собственного кочевого прошлого. Чёрные клобуки были тюрками, воевавшими против тюрков. Они использовали ту же тактику, то же оружие, те же приёмы, что и сельджуки. Ложные отступления? Клобуки знали их наизусть, потому что сами применяли их поколениями. Конная стрельба? Берендейские лучники стреляли не хуже, а зачастую и лучше сельджукских, потому что их составные луки были усилены по технологиям, заимствованным у половцев. Ночные налёты? Клобуки проводили их с тех пор, как научились ходить.
Кампания превратилась в кошмар для сельджуков. Привычная война обернулась зеркальным противостоянием, в котором каждый привычный приём натыкался на столь же привычный контрприём. Чёрные клобуки изнуряли противника непрерывными ночными рейдами, сжигали фуражные склады, отравляли колодцы, угоняли табуны и исчезали в горах прежде, чем сельджуки успевали организовать преследование. Ливни стрел обрушивались на турецкие отряды из каждого оврага, из-за каждого холма, из каждой рощи. Турки, впервые за столетие, почувствовали себя жертвами, а не охотниками.
Битва при Филомелионе
Генеральное сражение произошло в 1193 году, у древнего фригийского города Филомелион, в плодородной долине, окружённой невысокими, но крутыми горными хребтами. Султан, разъярённый бесконечными поражениями своих отрядов, решил покончить с «северными кочевниками» одним ударом и собрал всю свою элитную гвардию — мамлюков и гулямов, тяжёлую конницу в кольчугах и ламеллярных доспехах, лучшую ударную силу Иконийского государства.
Даниил ждал именно этого. Его план был прост, как все гениальные планы, и стар, как сама степная война. Авангард чёрных клобуков — несколько тысяч легковооружённых берендеев на быстрых лошадях — вступил в бой с султанской гвардией на открытой равнине перед Филомелионом. Перестрелка продолжалась несколько часов, и постепенно клобуки начали отступать. Отступление выглядело паническим: воины бросали щиты, лошади спотыкались, строй рассыпался.
Султан, увидев бегущего врага, не удержался. Кровь закипела, и он бросил свою гвардию в преследование. Тысячи тяжёлых всадников устремились вслед за «бегущими» клобуками, всё глубже втягиваясь в узкую горную долину, стиснутую скалистыми склонами. Когда голова преследующей колонны оказалась в самом узком месте ущелья, а хвост ещё растянулся по равнине, на гребнях склонов показались тысячи всадников. Это был основной корпус чёрных клобуков, терпеливо прождавший в засаде двое суток.
То, что произошло дальше, было не сражением, а избиением. Сверху, с обоих склонов, на зажатую в ущелье султанскую гвардию обрушился ливень стрел. Тысячи луков били в тесно сбившуюся массу всадников и коней, не промахиваясь ни разу. Тяжёлая кавалерия, лишённая пространства для манёвра, не могла ни развернуться, ни атаковать стрелков на склонах, ни отступить — «бежавший» авангард развернулся и перекрыл выход из ущелья. Когда стрелы кончились, клобуки спустились со склонов с саблями наголо и изрубили тех, кто ещё оставался в живых.
Элитная гвардия султана — гордость Иконийского государства, непобедимая сила, наводившая ужас на крестоносцев и византийцев, — была уничтожена почти полностью. Сам султан едва спасся, бросив на поле боя своё знамя и личное оружие. Это было катастрофическое поражение, от которого Конийский султанат не оправился десятилетиями.
Триумф «варвара»
Даниил I вернулся в Константинополь триумфатором. Он возвратил империи богатейшие долины Фригии — плодородные земли, дававшие хлеб, вино и скот. Он заставил Конию платить огромную ежегодную дань золотом, конями и заложниками. Он отодвинул границу сельджукского влияния на сотни вёрст вглубь Анатолии, обеспечив безопасность западных прибрежных провинций на поколение вперёд.
Греческая аристократия была потрясена. В тишине своих дворцов, за теми же чашами разбавленного вина, патрикии и логофеты теперь шептались совсем иное. «Царевич-варвар» силой степных луков совершил то, чего лучшие византийские стратеги — наследники Велизария и Нарсеса — не могли добиться целое столетие. Он не просто победил сельджуков — он победил их их же собственным оружием, показав, что кочевая тактика, столь долго бывшая проклятием Византии, может стать её спасением, если ею командует умный полководец.
Презрительные шутки о «медвежонке с Борисфена» смолкли. Даниил I Мстиславич-Комнин стал тем, кем хотел быть, — императором, признанным не только силой меча, но и блеском победы. Двойная фамилия обрела реальный вес: Мстиславич принёс военный гений Севера, Комнин — легитимность Юга. Вместе они создали нечто большее, чем просто династию. Они создали символ.
Крах Четвёртого крестового похода (1204)
Беглец и дож
На протяжении почти двадцати лет бежавший из Константинополя Исаак II Ангел скитался по дворам Европы, выпрашивая помощь и строя заговоры. Лишённый трона, лишённый казны, лишённый почти всех сторонников, он тем не менее сохранил две вещи, которые делали его опасным: претензии на византийский престол и неугасимую, пожирающую изнутри жажду реванша. Эта жажда не давала ему спать, не давала есть, не давала думать ни о чём, кроме утраченного величия.
Он побывал при дворах германского императора, венгерского короля, сицилийских нормандцев — и везде получал сочувственные слова, но никакой реальной помощи. Западные монархи с интересом слушали его рассказы о богатствах Константинополя и с удовольствием принимали его лесть, но рисковать своими армиями ради свергнутого греческого императора никто не собирался.
Всё изменилось, когда Исаак нашёл приют в Венеции, у слепого дожа Энрико Дандоло. Этот старик — ему было за восемьдесят, и он не видел света уже много лет — обладал умом, острым как бритва, и амбициями, не уступавшими амбициям Александра Македонского. Дандоло ненавидел Византию лютой, многолетней ненавистью. Он помнил, как константинопольская чернь громила венецианские кварталы, как арестовывали венецианских купцов, как унижали венецианских послов. Он мечтал о мести — и о венецианской торговой империи на руинах греческой.
Исаак стал для Дандоло идеальным инструментом. Одержимый жаждой реванша, бывший император пообещал католическим рыцарям астрономические богатства: двести тысяч серебряных марок, продовольствие для всей армии на год, десять тысяч солдат для крестового похода в Египет. И главное — подчинение православной церкви Риму, то есть исполнение вековой мечты папства. Всё это он пообещал в обмен на одну услугу: помочь ему свергнуть «династию узурпаторов Мстиславичей-Комнинов» и вернуть его на законный трон.
Обещания были фантастическими, и любой здравомыслящий политик понимал, что выполнить их невозможно. Но Дандоло было всё равно. Ему нужен был предлог, а Исаак Ангел был идеальным предлогом.
Армада крестоносцев
Четвёртый крестовый поход, задуманный как война за освобождение Святой Земли, превратился в нечто совсем иное. Под влиянием Дандоло и обещаний Исаака Ангела тысячи французских, фламандских и итальянских рыцарей согласились «заехать» в Константинополь по дороге в Иерусалим — якобы для того, чтобы восстановить законного императора и получить обещанную помощь.
В 1203 году колоссальный венецианский флот — более двухсот кораблей, включая огромные транспорты-усандьеры, способные перевозить рыцарских коней прямо на палубе, — и армия крестоносцев численностью около двадцати тысяч человек подошли к стенам Константинополя. Это было впечатляющее зрелище: лес мачт и вымпелов от горизонта до горизонта, сверкание доспехов на палубах, грохот боевых барабанов и пение рыцарских гимнов. На носу флагманского корабля стоял слепой Дандоло — в полных доспехах, с обнажённым мечом, с алым знаменем Святого Марка на ветру, — и указывал незрячими глазами в сторону города, который собирался уничтожить.
Началась великая осада. Крестоносцы высадились на европейском берегу Босфора и разбили укреплённый лагерь у стен города. Венецианский флот подошёл к морским стенам и начал обстрел из осадных машин, установленных прямо на палубах кораблей. Рыцари пошли на яростный штурм.
Бои были ожесточёнными. Константинопольские стены, пережившие десятки осад за свою тысячелетнюю историю, стояли непоколебимо. Но морские укрепления — стены, обращённые к Золотому Рогу, — были слабее сухопутных. Именно здесь крестоносцы сумели прорваться. Венецианские корабли подошли вплотную к стенам, и с высоких мачт были переброшены штурмовые мостки прямо на зубцы. Несколько башен пали, и через бреши в городские кварталы хлынули отряды рыцарей.
Ситуация казалась критической. Часть морских стен была потеряна, в нескольких районах города шли уличные бои, и пожары, вспыхнувшие от горящих стрел и зажигательных снарядов, грозили выйти из-под контроля. Даниил I, командовавший обороной из Влахернского дворца, бросил в контратаку все имевшиеся резервы, но их было недостаточно. Русские гарнизонные полки, варяжская гвардия и городское ополчение дрались отчаянно, но крестоносцы продолжали расширять плацдарм.
Железный кулак с Востока
Всё изменил удар с тыла. И этот удар пришёл оттуда, откуда крестоносцы меньше всего его ожидали.
Поскольку Тмутаракань к тому моменту уже была частью Киевского царства, именно её полкам было ближе всего прийти на помощь осаждённому Константинополю. Тмутараканский князь — потомок того самого Святослава Всеволодовича, который поцеловал крест в Святой Софии, — получил приказ из Киева ещё до того, как венецианский флот показался на горизонте. Русская разведка — «Тайная палата» — давно следила за приготовлениями крестоносцев и предупредила о надвигающейся угрозе.
Тмутараканская армия — тяжёлые полки черниговских витязей, закалённых в степных войнах, и лавина донских половцев, чья конница славилась по всему Причерноморью, — была переброшена морем к Босфору. Переправа заняла считанные дни: расстояние от Тамани до Константинополя через Чёрное море было несравнимо короче, чем от Киева.
В самый разгар штурма, когда крестоносцы уже праздновали близкую победу и передовые отряды рыцарей углублялись в городские кварталы, под стенами Царьграда с восточной стороны появились облака пыли. Земля задрожала от грохота тысяч копыт. Донские половцы — те самые кочевники, которых Запад считал дикарями и язычниками, — обрушились на лагерь крестоносцев, как степной ураган.
Железный кулак черниговских витязей — тяжёлая конница в полных доспехах, на рослых боевых конях — ударил в центр лагеря. Черниговцы шли клином, как нож сквозь масло прорезая палаточные ряды и рассеивая оставленную для охраны пехоту. Одновременно лавина донской кавалерии обхватила лагерь с флангов, отрезая крестоносцам путь к отступлению на корабли.
В лагере началась паника. Рыцари, находившиеся на стенах и в городе, бросились обратно, но было поздно — за их спинами Даниил I бросил в контратаку всех защитников города. Русские гарнизонные полки и варяжские гвардейцы перешли в наступление, выбивая крестоносцев из захваченных башен и кварталов. Венецианский флот, увидев, что лагерь на берегу гибнет, попытался отойти, но русские огнемётные корабли преградили путь, и несколько венецианских галер вспыхнули, как факелы.
Зажатые в тиски между каменными стенами Константинополя и яростной славяно-половецкой конницей, крестоносцы были наголову разгромлены. Потери были катастрофическими. Тысячи рыцарей пали в бою или утонули, пытаясь добраться вплавь до кораблей. Десятки знатнейших баронов Франции и Фландрии оказались в плену. Сам Дандоло, по преданию, до последнего стоял на носу своего флагмана, сжимая меч и крича проклятия, пока горящая стрела не вонзилась в палубу у его ног. Остатки венецианского флота, потерявшие более трети кораблей, бесславно отступили в Эгейское море.
Несбывшаяся империя
Латинская империя — то уродливое государственное образование, которое в нашей реальности было создано крестоносцами на руинах Византии в 1204 году и просуществовало более полувека, — так и не родилась. Константинополь не был разграблен. Великие реликвии православного мира — Животворящий Крест, Терновый венец, бесчисленные иконы и мощи святых — остались на своих местах. Библиотеки не были сожжены. Мозаики не были разбиты. Мраморные колонны не были вывезены для украшения венецианских палаццо.
Для православного мира это была не просто военная победа — это было спасение. Падение Константинополя в 1204 году стало в нашей реальности одной из величайших культурных катастроф в истории человечества, от последствий которой Византия так и не оправилась. В этой альтернативной реальности катастрофа была предотвращена — и предотвращена руками тех самых «варваров с Борисфена», над которыми так любила насмехаться греческая аристократия.
Никейский мятеж и гибель Исаака Ангела (1205–1207)
Последняя ставка
В хаосе разгрома 1204 года Исаак II Ангел сумел спастись. В который раз. Этот человек, лишённый почти всех достоинств правителя — мужества, решительности, стратегического мышления, — обладал одним поразительным качеством: он умел выживать. Как крыса, покидающая тонущий корабль, он неизменно находил спасительную щель в самый последний момент.
Когда черниговская конница разгромила лагерь крестоносцев, Исаак уже был далеко. Он бежал через Босфор на маленькой рыбацкой лодке, переодевшись в одежду простого моряка, и высадился на азиатском берегу, где его ждали несколько верных слуг с лошадьми. Понимая, что столицу ему не вернуть, он устремился вглубь Малой Азии, к Никее — древнему городу на берегу живописного озера, окружённому мощными стенами ещё римской постройки.
Никея была идеальным убежищем. Достаточно далеко от Константинополя, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности. Достаточно укреплена, чтобы выдержать осаду. И — самое главное — окружена греческими феодалами, которые ненавидели русскую династию на константинопольском престоле ничуть не меньше, чем сам Исаак.
Пользуясь остатками влияния и тем символическим капиталом, который всё ещё давал титул «законного императора», Исаак поднял мятеж среди местных архонтов и землевладельцев. Он обещал им всё: земли, титулы, налоговые льготы, изгнание русских «варваров» и возвращение «истинной греческой власти». К нему стекались недовольные — а недовольных в азиатских провинциях хватало: русские гарнизоны вели себя как оккупанты, чёрные клобуки нередко грабили окрестные деревни, а налоги, собираемые для финансирования войн Даниила, были тяжелы.
Исаак объявил Никею «независимой законной империей» — единственной истинной наследницей Рима и Константина. Он даже организовал нечто вроде двора, назначил министров и генералов, и начал чеканить собственную монету с надписью «Исаакий, василевс ромеев, восстановитель закона». Странная, жалкая пародия на империю — но пародия, за которой стояли крепкие стены и несколько тысяч вооружённых людей.
Зачистка Балкан
Даниил I не сразу обратил внимание на никейский мятеж. В 1204–1205 годах у него хватало других забот. Разгром крестоносцев под стенами Константинополя не означал полного прекращения угрозы. Рассеянные отряды рыцарей бродили по Фракии и Македонии, грабя деревни и монастыри. Некоторые из них захватили прибрежные крепости и отказывались сдаваться. Венецианцы, хотя и потерявшие основной флот, всё ещё контролировали несколько островов в Эгейском море и организовывали пиратские рейды на торговые корабли.
Два года Даниил методично зачищал Балканы от остатков крестоносных отрядов. Это была грязная, неблагодарная работа — бесконечные осады мелких крепостей, преследование банд по горным тропам, переговоры с местными правителями, которые то присягали на верность, то снова поднимали мятеж. Но Даниил справился. К началу 1207 года последние очаги крестоносного сопротивления на Балканах были подавлены, пленные рыцари отправлены на выкуп, а венецианские пираты загнаны на далёкие острова.
Теперь можно было заняться Никеей.
Осада и падение
В 1207 году Даниил I Мстиславич-Комнин начал карательный поход на Никею. Его армия — закалённая двумя годами непрерывных боёв, пополненная свежими отрядами чёрных клобуков из-за моря и несколькими полками тяжёлой русской пехоты, присланными наконец из Киева, — переправилась через Босфор и двинулась вглубь Вифинии.
Никея была крепким орехом. Её стены, возведённые ещё римлянами и многократно перестроенные византийцами, представляли собой двойное кольцо укреплений с сотнями башен, окружённое рвом, заполненным водой из озера. Штурмовать такую крепость в лоб означало положить тысячи людей без всякой гарантии успеха.
Даниил не стал штурмовать. Он взял город в железное кольцо осады, перекрыв все дороги и водные подступы. Русские корабли, спущенные на Асканийское озеро по частям и собранные на берегу, блокировали снабжение по воде. Тяжёлая пехота окопалась вокруг стен, а чёрные клобуки рассыпались по окрестностям, перехватывая любые попытки подвоза продовольствия.
И снова свою роль сыграла «Тайная палата». Православные иезуиты — агенты из числа монахов — проникли в Никею теми же способами, что и когда-то в Константинополь: под видом паломников, странствующих проповедников и торговцев. На этот раз их задача была проще, потому что почва для их работы была благодатнее. Они посеяли панику среди горожан, уверяя, что Исаак Ангел проклят Богом за то, что привёл католиков грабить православные святыни. Это был сильнейший аргумент: память о крестоносном нашествии была свежа, и обвинение в сговоре с латинянами было для православного греческого населения страшнее любой военной угрозы.
Агенты нашёптывали на рынках и в тавернах: «Это он, Исаак, позвал франков на Царьград. Это из-за него горели храмы и гибли невинные. Это он продал веру отцов за обещание короны. А теперь он прячется за вашими стенами и обрекает вас на голод и смерть ради своей безумной мечты. Даниил-василевс милосерден — он пощадит город, если ему выдадут предателя. Но если город будет сопротивляться…»
Слухи работали. Недели шли, запасы продовольствия таяли, а вместе с ними таяла решимость защитников. Местные архонты, ещё недавно клявшиеся в верности Исааку, начали тайно посылать гонцов в лагерь Даниила, предлагая свои услуги. Гарнизон роптал. Простые горожане, голодные и напуганные, проклинали день, когда открыли ворота беглому императору.
Развязка наступила тихо. Однажды ночью стражники у восточных ворот — подкупленные агентами «Тайной палаты» — бесшумно открыли створки. Русские штурмовые отряды ворвались в город и устремились к цитадели, где укрывался Исаак со своей последней горсткой верных людей.
Штурм цитадели был коротким и яростным. Последние защитники Исаака — несколько десятков гвардейцев — дрались отчаянно, понимая, что пощады не будет. Стены цитадели были низкими, и русские пехотинцы быстро установили штурмовые лестницы. В темноте, в тесноте узких коридоров и переходов, завязались рукопашные схватки.
Именно в этом хаосе погиб Исаак II Ангел. Случайная стрела — пущенная неизвестно кем, то ли русским лучником, то ли своим же перепуганным солдатом — ударила его в горло, когда он пытался подняться на стену цитадели, чтобы оценить обстановку. Он упал, захлёбываясь кровью, и через несколько минут скончался на руках у единственного оставшегося при нём слуги.
Так закончилась жизнь последнего из Ангелов — человека, который трижды терял империю и трижды пытался её вернуть. Человека, чьё малодушие открыло ворота русским, чья жажда мести привела крестоносцев к стенам Царьграда, и чьё упрямство стоило жизни тысячам людей. История не оплакивала его.
Pax Russica
С падением Никеи и гибелью Исаака Ангела на юге воцарился абсолютный Pax Russica — русский мир, скреплённый мечом и крестом. Никейская земля безвозвратно вернулась в лоно единой империи, и больше никто не оспаривал права Мстиславичей-Комнинов на константинопольский престол.
Даниил I, которому в год победы над Никеей исполнилось тридцать семь лет, стоял на вершине своего могущества. Он был василевсом империи, простиравшейся от Дуная до глубин Анатолии, от Адриатики до Кавказских предгорий. За его спиной стояла военная мощь Киевского царства — величайшего государства Восточной Европы. Под его знамёнами служили русские витязи и греческие катафракты, черниговские латники и донские половцы, берендеи и торки, болгары и сербы. Его флот контролировал Чёрное море и проливы. Его агенты действовали при каждом дворе от Рима до Багдада.
Мальчик, которого двадцать лет назад греческая знать называла «медвежонком с Борисфена», стал одним из могущественнейших правителей христианского мира. И когда он восседал на троне во Влахернском дворце, в пурпурном лоросе и с короной василевсов на голове, никто уже не смел шептаться о варварах. Потому что этот «варвар» спас Константинополь от крестоносцев, разгромил сельджуков, подавил мятеж и объединил под одним скипетром два мира — мир дремучих северных лесов и мир залитых солнцем средиземноморских берегов.
На Юге воцарился мир. Тот особый, русско-византийский мир, в котором суровая северная сила и утончённая южная культура сплавились в нечто новое, невиданное, грозное и прекрасное одновременно. Это было начало эпохи, которую позднейшие историки назовут золотым веком Мстиславичей-Комнинов. Но это уже совсем другая история.
