19 апреля 2019 года в Торонто должно было произойти почти идеальное философское сражение эпохи интернета. С одной стороны — Джордан Петерсон, канадский психолог, превратившийся к тому времени в одного из самых известных публичных критиков марксизма, политкорректности и современной радикальной левой. С другой — Славой Жижек, словенский философ, который открыто использовал марксистскую традицию и давно имел репутацию едва ли не самого известного «коммуниста» среди западных интеллектуалов. Даже название дебатов не оставляло особого пространства для двусмысленности: «Happiness: Capitalism vs. Marxism» — «Счастье: капитализм против марксизма». Казалось, зрителям предстояло увидеть столкновение двух мировоззрений. Петерсон должен был защищать капитализм, Жижек — Маркса. Но уже примерно к середине разговора выяснилась странная вещь: Петерсон действительно пришёл спорить с марксизмом, а вот Жижек защищать тот марксизм, против которого подготовился его оппонент, практически не собирался. Более того, временами они обнаруживали между собой такое количество точек соприкосновения, что сам заявленный конфликт начинал выглядеть ошибкой организаторов. И именно поэтому эти дебаты спустя годы интереснее первоначальной афиши.
Петерсон подготовился к Марксу
Петерсон подошёл к делу довольно буквально. Раз дебаты называются «капитализм против марксизма», значит прежде всего необходимо разобраться с самим марксизмом. Значительная часть его вступления поэтому была посвящена «Манифесту Коммунистической партии». Петерсон последовательно атаковал основные положения текста Маркса и Энгельса: идею истории как прежде всего истории классовой борьбы, разделение общества на противостоящие классы, моральное возвышение пролетариата над буржуазией, недостаточное внимание к другим формам человеческих иерархий и представление о том, что уничтожение частной собственности способно устранить фундаментальные причины социального конфликта.
Логика здесь вполне последовательна. Человеческое общество, утверждает Петерсон, слишком сложно, чтобы свести его к одной вертикали — богатые против бедных, собственники против рабочих. Люди образуют огромное количество иерархий: по способностям, образованию, статусу, привлекательности, профессиональному успеху и множеству других признаков. Даже если каким-то образом уничтожить экономическое неравенство, это не уничтожит зависть, конкуренцию, борьбу за статус и различия между людьми. Следовательно, проблема классического марксизма для Петерсона находится значительно глубже экономики: он считает ошибочной саму попытку объяснить сложнейшую структуру общества через противостояние угнетающих и угнетённых.
Для дебатов это была сильная стартовая позиция. Только существовала одна проблема.
Человек, сидевший напротив Петерсона, почти со всем этим уже был знаком — и значительную часть критики традиционного марксизма разделял сам.
Когда позднее Петерсон прямо спросил Жижека, зачем мыслителю с настолько оригинальной философией вообще продолжать связывать себя с марксизмом, тот дал чрезвычайно показательный ответ. Жижек объяснил, что давно критиковал многие традиционные марксистские положения. Его интересует прежде всего не утопическая часть марксизма и не простые формулы «Манифеста», а марксов анализ динамики капитализма и более сложные политические работы вроде «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта». Более того, собственную позицию Жижек описал через парадоксальный интеллектуальный ход — не вперёд от Маркса, а назад, к Гегелю. Именно марксистская вера в возможность понять направление истории и стать сознательным агентом её преобразования для Жижека сама является опасностью.
И тут вся конструкция дебатов начинает рассыпаться.
Петерсон подготовился критиковать идеологию, согласно которой история имеет направление, капитализм обречён, пролетариат является историческим субъектом, а после революционного преобразования общества возникнет принципиально более справедливый порядок.
Жижек отвечает примерно следующее: я тоже не верю, что мы знаем, куда движется история.
Что делать дальше?
Где же тогда марксисты?
Настоящее столкновение начинается немного позже — и уже на территории Петерсона. Жижек обращает внимание на понятие, которое неоднократно использовал его оппонент: «постмодернистский неомарксизм». Под ним Петерсон понимал интеллектуальную традицию, в которой старая марксистская схема борьбы классов якобы была перенесена на идентичности: вместо буржуазии и пролетариата появились различные группы угнетателей и угнетённых.
И Жижек задаёт чрезвычайно простой вопрос: кто конкретно эти неомарксисты?
Вопрос оказался неприятным именно потому, что Жижек прекрасно знает интеллектуальную среду, о которой идёт речь. Он предлагает назвать конкретные имена и сам приводит в пример настоящих современных марксистов — Дэвида Харви и Фредрика Джеймисона, одновременно подчёркивая, что они вовсе не являются центральными фигурами того политкорректного мейнстрима, который критикует Петерсон.
Петерсон отвечает более содержательно, чем иногда представляют пересказы этих дебатов. Он признаёт очевидное противоречие: постмодернизм скептически относится к большим универсальным теориям истории, тогда как марксизм как раз является такой теорией. Однако Петерсон считает, что связь возникла иначе. После моральной катастрофы советского и маоистского опыта старый конфликт «буржуазия против пролетариата», по его мнению, был переупакован в универсальную модель «угнетатель против угнетённого», только теперь место экономических классов заняли идентичности. Именно сохранение этой структуры конфликта Петерсон считает марксистским наследством.
И тут происходит великолепный маленький эпизод, прекрасно показывающий разницу между собеседниками.
Жижек соглашается с описанием механизма.
А затем замечает: но именно это превращение классовой политики в политику идентичности и является немарксистским жестом.
Получается почти философская ловушка. Петерсон говорит: посмотрите, марксистская схема сохранилась, только классы заменили идентичностями. Жижек отвечает: если вы убрали экономические отношения, классовую структуру и проект изменения способа организации общества, почему вы вообще продолжаете называть получившееся марксизмом?
И здесь у Жижека действительно появляется преимущество. Не потому, что он доказал отсутствие радикальной левой политики или проблем идентичности, а потому, что заставил Петерсона защищать точность собственной терминологии. Даже сам Петерсон признаёт внутреннее теоретическое противоречие между постмодернизмом и марксизмом, хотя продолжает считать их фактический политический синтез возможным.
Но затем происходит ещё более интересная вещь.
Оказывается, Жижек тоже терпеть не может значительную часть той культуры, которую критикует Петерсон.
Два противника неожиданно находят общего противника
От Жижека можно было ожидать защиты политкорректности, современной политики идентичности и радикальной академической левой. Вместо этого он сам начинает её атаковать. Причём с совершенно другой стороны.
Для Петерсона чрезмерная фиксация на идентичностях опасна потому, что она заставляет человека воспринимать мир как бесконечную борьбу групп, разрушая принцип индивидуальной ответственности. Для Жижека проблема практически противоположная: современная политика идентичности недостаточно радикальна. Она бесконечно обсуждает язык, символы, культурное представительство и правильные способы обращения друг к другу, но при этом может практически не затрагивать устройство экономики и распределение реальной власти.
Жижек называет это гиперморализацией и фактически рассматривает её как признание политического поражения: когда изменить устройство общества невозможно, политика превращается в регулирование поведения и языка. Именно поэтому он и отказывается признавать такую политику продолжением марксизма.
Разница между Петерсоном и Жижеком сохраняется, но линия фронта неожиданно сдвигается.
Петерсон говорит: не превращайте человека в представителя группы.
Жижек говорит: не выдавайте культурную борьбу за изменение общества.
И оба в результате атакуют один и тот же феномен — только с противоположных философских позиций.
Но настоящая странность дебатов раскрывается даже не здесь.
Она появляется, когда собеседники начинают говорить о слове, вынесенном в самое название вечера.
А что, если счастье вообще не должно быть целью?
Формально Петерсон и Жижек должны были обсуждать счастье при капитализме и марксизме. Казалось бы, вопрос можно поставить почти статистически: какая система создаёт больше благосостояния, свободы, безопасности и возможностей для человека?
Но Жижек ломает саму постановку вопроса.
Он вообще подозрительно относится к идее, что человек действительно хочет быть счастливым. Наши желания противоречивы. Мы можем стремиться к цели, а получив её — обнаружить, что она нам больше не нужна. Мы можем бессознательно создавать препятствия собственным желаниям. Иногда человеку необходимо не столько получить желаемое, сколько сохранить возможность продолжать его желать. Поэтому построить общество, которое просто «даст людям то, чего они хотят», значительно сложнее, чем кажется.
И здесь Петерсон неожиданно оказывается совсем рядом.
Для него счастье также никогда не было главным критерием хорошей жизни. Человеческое существование неизбежно содержит страдание, потерю, болезнь и смерть. Поэтому задача заключается не в максимизации удовольствия, а в поиске смысла, принятии ответственности и способности добровольно нести необходимое бремя.
Один приходит к этому через психоанализ, Гегеля и Лакана.
Другой — через психологию, религиозные сюжеты и идею индивидуальной ответственности.
Но вывод получается удивительно похожим: человек, который делает счастье непосредственной целью жизни, вполне может именно поэтому его и не получить.
И вот здесь ожидаемые дебаты капитализма и марксизма окончательно перестают работать.
Потому что два предполагаемых идеологических противника неожиданно сходятся в куда более фундаментальном вопросе — в довольно пессимистическом понимании человеческой природы.
Жижек оказался слишком пессимистичным марксистом
Одна из классических претензий Петерсона к революционной политике заключается в том, что она слишком оптимистично смотрит на человека. Если предположить, что главной причиной человеческих конфликтов являются неправильные общественные отношения, возникает соблазн поверить: достаточно изменить систему — и появится новый человек.
Жижек именно здесь снова отказывается играть назначенную ему роль.
Он прямо говорит, что не верит в человеческую доброту, не собирается недооценивать зло и особенно зависть. В качестве иллюстрации он рассказывает старую словенскую историю: Бог предлагает крестьянину исполнить любое его желание, предупредив, что сосед получит вдвое больше. Крестьянин думает и отвечает: лиши меня одного глаза.
Жижек использует эту шутку для совершенно серьёзной мысли: нельзя построить политическую теорию, исходя из предположения, что стоит убрать эксплуатацию — и люди автоматически станут разумными, добрыми и солидарными. Он прямо дистанцируется от подобной оптимистической антропологии.
И вот тут Петерсон фактически теряет своего главного противника.
Потому что значительная часть его критики революционного марксизма построена именно на недоверии к утопическому представлению о человеке.
А сидящий напротив «марксист» отвечает: я тоже ему не доверяю.
Но это вовсе не означает, что спор закончился.
Наоборот — только теперь начинается действительно интересное расхождение.
Петерсон боится системы. Жижек — того, что система не справится
Если убрать политические ярлыки, фундаментальное различие между ними можно сформулировать гораздо проще.
Петерсон начинает с человека.
Люди несовершенны, ограничены, склонны к зависти, борьбе за статус и ошибкам. Любая социальная система будет отражать эти свойства. Поэтому особенно опасны проекты, обещающие радикально переделать общество: власть, необходимая для осуществления такого проекта, может оказаться гораздо страшнее первоначальной несправедливости. Менять мир необходимо прежде всего начиная с ответственности конкретного человека, осторожно относясь к огромным социальным конструкциям, последствия которых невозможно предсказать.
Жижек смотрит с другой стороны.
Да, люди несовершенны. Да, революционные эксперименты могут закончиться катастрофой. Да, капитализм продемонстрировал невероятную способность производить богатство, адаптироваться и переживать собственные кризисы.
Но существует следующий вопрос: что делать с проблемами, которые невозможно решить действиями отдельного человека?
Экологические угрозы, биогенетика, глобальные экономические процессы, управление общими ресурсами — всё это для Жижека примеры ситуаций, где индивидуальная ответственность необходима, но может оказаться недостаточной. Отсюда сохраняется его интерес к коммунистической идее, но уже не как к готовой системе советского типа, а как к вопросу о механизмах коллективного управления тем, что невозможно оставить исключительно частному интересу.
И здесь наконец появляется настоящий спор.
Петерсон опасается того, что произойдёт, если мы дадим системе слишком много власти для исправления несовершенного человека.
Жижек опасается того, что произойдёт, если мы слишком сильно поверим, будто действия несовершенных людей сами собой решат системные проблемы.
Это значительно более серьёзное противоречие, чем «капитализм хороший — капитализм плохой».
И у него нет простого ответа.
Так кто же победил?
После дебатов интернет почти неизбежно попытался определить победителя. Одни объявили победителем Жижека, потому что Петерсон оказался недостаточно подготовлен к современной марксистской философии. Другие — Петерсона, потому что Жижек так и не предложил убедительной альтернативы капитализму.
Но сама постановка вопроса немного пропускает главное.
Петерсон действительно обнаружил слабость собственной подготовки: он пришёл прежде всего с критикой «Манифеста», тогда как перед ним сидел философ, для которого марксизм давно не сводился к «Манифесту». Жижек действительно поймал Петерсона на слишком широкой категории «постмодернистского неомарксизма» и заставил объяснять, что конкретно тот под ней понимает.
Но и Жижек не «разгромил капитализм». Он вообще не предложил законченной системы, которой следовало бы его заменить. Более того, его собственная позиция была подчеркнуто пессимистической: человечество сталкивается с серьёзными проблемами, а готового проекта будущего у нас нет. В одном из самых показательных моментов разговора Петерсон, выслушав объяснение Жижека о Марксе, Гегеле и невозможности заранее знать направление истории, фактически признал, что ему почти не с чем спорить в услышанном.
И поэтому дебаты 19 апреля 2019 года оказались намного интереснее, чем обещала афиша.
Публика пришла посмотреть на столкновение капитализма и марксизма.
Вместо этого она получила разговор двух пессимистов.
Один спрашивал: как изменить мир и не сделать его значительно хуже?
Другой: а что, если не менять его уже невозможно?
Пожалуй, именно поэтому окончательного победителя там и не могло быть. Петерсон пришёл разгромить марксизм, Жижек отказался защищать тот марксизм, который ему предложили разгромить, а спустя два с лишним часа оба оказались перед гораздо более неприятной проблемой.
Не перед выбором между капитализмом и коммунизмом.
А перед вопросом о том, как вообще строить общество, если человек несовершенен, идеальных систем не существует, а некоторые проблемы всё равно требуют коллективного решения.
И вот на этот вопрос ни у Петерсона, ни у Жижека готового ответа уже не было.
источник https://alternathistory.net/peterson-came-to-demolish-marxism-but-why-did-zizek-refuse-to-defend-it/
