В конце 1550-х годов английские дипломаты, прибывшие в Москву в составе миссий Московской компании, с удивлением отмечали в столичных гарнизонах тысячи воинов с фитильными ружьями, которых они без колебаний определили как «аркебузиров». Однако это было заблуждение. Перед ними стояли стрельцы — особый род пехоты, который в представлении европейцев просто не мог существовать: без поддержки пикинёров, без длинных копий, защищающих стрелков от кавалерийских атак, с относительно короткой фитильной пищалью и массивным боевым топором у пояса. Тактическая схема, казавшаяся на Западе заведомо проигрышной, в Московском государстве успешно функционировала на протяжении полутора столетий.
Содержание:
Европейская пика против московской самобытности
В знаменитой испанской терции каждая рота формировалась по жёсткому регламенту: строго выверенное сочетание пикинёров, мечников и стрелков с аркебузами или мушкетами. Соотношение родов оружия могло варьироваться, но фундаментальная логика оставалась незыблемой. Пикинёр, вооружённый пятиметровым копьём, являлся единственным бойцом, способным остановить атаку закованного в латы всадника, пока аркебузир медленно и кропотливо готовил свой выстрел — отмерял порох, подносил тлеющий фитиль к затравочной полке.
Процесс заряжания аркебузы занимал около минуты, и именно эта минута становилась критической: за такое время тяжёлая конница успевала преодолеть дистанцию эффективного огня. Без защиты пикинёра стрелок с аркебузой оказывался беззащитным. По этой причине на начальном этапе в терции на одного аркебузира приходилось не менее трёх пикинёров, и лишь к завершению шестнадцатого столетия их численность сравнялась.
В Московском царстве институт пикинёров отсутствовал полностью. Огнестрельная пехота формировалась по иному принципу, и этот принцип диктовался характером главного противника.
Противник определяет строй
До второй половины шестнадцатого века основным военным вызовом для Москвы оставалась татарская конница. Кочевые воины не атаковали плотными сомкнутыми рядами тяжёлой кавалерии — они предпочитали охватывать противника, вести обстрел из луков, рассыпаться и вновь собираться для новой атаки. Против такой тактики длинная пика оказывалась бесполезной: на неё попросту некого было насаживать. Зато чрезвычайно востребованной становилась возможность вести прицельный огонь из-за надёжного укрытия и оперативно перемещать это укрытие по полю боя.
Кавалерия по-прежнему оставалась главной ударной силой русского войска. Поместная конница, вооружённая саблей, луком и копьём, решала исход большинства сражений, тогда как пехоте отводилась вспомогательная роль. Огнестрельное оружие в этой системе доставалось пехоте по остаточному принципу, и именно эта «второстепенная» сила получила уникальную задачу, нехарактерную для европейской пехоты, — огневое прикрытие действий собственной конницы.
Решение оказалось далёким от европейских стандартов. Вместо пикинёра русские ратники использовали деревянную стену на колёсах.
Русские стрельцы — пехотное войско XVI–XVII веков, вооруженное огнестрельным оружием.
Гуляй-город: крепость, которую можно унести с собой
Если при осаде Казани стрельцы вели огонь с земли, то в полевых сражениях им требовалось мобильное укрытие, которое можно было бы транспортировать. Таким укрытием стал гуляй-город — передвижное полевое укрепление, состоявшее из высоких деревянных щитов, установленных на колёса или полозья. Отдельные щиты соединялись в сплошную стену, в которой проделывались бойницы для ведения огня. Конструкция легко разбиралась, перевозилась на новое место и собиралась заново. По сути, это была сборная деревянная крепость, которую можно было возвести там, где она требовалась, и демонтировать, когда необходимость в ней отпадала.
«Штурм Казани в 1552 году». Художник Виктор Бодров
Битва при Молодях в конце июля — начале августа 1572 года наглядно продемонстрировала эффективность этой тактики. Войско крымского хана Девлет-Гирея, двигавшееся на Москву, было встречено примерно в семидесяти верстах южнее столицы, у реки Рожайки. На холме был развёрнут гуляй-город, и крымская конница в серии яростных атак разбилась о деревянную стену. Стрельцы вели огонь из бойниц, поместная кавалерия связывала противника в открытом поле, а в решающий момент Большой полк под командованием князя Михаила Воротынского обошёл татар и нанёс удар с тыла одновременно с вылазкой из гуляй-города. Крымское войско было наголову разгромлено.
Когда гуляй-города не оказывалось под рукой, обходились более простым решением. Из полупик, скреплённых крест-накрест на бревне, изготавливали переносные заграждения — рогатки. На Стрельниковой горе во время Второго Чигиринского похода 1678 года стрельцы выставили такие рогатки и подтянули приказные пушки. Получался своеобразный противокавалерийский «ёж» семнадцатого столетия: всадник не решался атаковать такое препятствие, а из-за бревна можно было вести прицельный огонь.
Пищаль: мощнее и тяжелее европейской аркебузы
Само огнестрельное оружие в этой системе также отличалось от европейских аналогов. Иностранные наблюдатели, видевшие русскую пищаль, опознавали в ней аркебузу, и формально они были правы: гладкоствольное фитильное дульнозарядное ружьё. Однако конкретные характеристики расходились.
Разница объяснялась просто. Стволы изготавливались различными мастерскими, каждая из которых работала по своим лекалам. Ствол получали методом кузнечной сварки: железную полосу сворачивали вокруг стержня и тщательно проковывали шов при высокой температуре. В центральных городах, у государевых стрельцов, оружие было тяжелее и мощнее. На окраинах — легче и проще.
Прицельная дальность тяжёлой пищали составляла порядка ста–ста пятидесяти метров, однако реальный эффективный огонь по защищённой цели вёлся с дистанции около пятидесяти метров и ближе. Прицельных приспособлений у большинства образцов попросту не существовало. Стрелок держал в памяти траекторию полёта пули, а попадание обеспечивалось не индивидуальной меткостью, а массированным залпом всего строя.
Русские стрельцы вооружены пищалями, бердышами и саблями.
Бердыш: универсальный инструмент, заменивший пику
Раз уж пика отсутствовала, требовалось нечто иное. Этим «иным» стал бердыш — боевой топор на длинном древке с широким серповидным лезвием. Длина древка достигала ста семидесяти сантиметров, лезвие варьировалось от тридцати до восьмидесяти сантиметров в зависимости от типа. Получался своеобразный гибрид топора и алебарды.
Бердыш выполнял сразу несколько важных функций. Воткнутый в землю, он служил надёжной опорой для тяжёлого ствола пищали — ту же роль в Европе играла специальная сошка для мушкета. Как оружие ближнего боя бердыш позволял и рубить, и колоть противника. Наконец, он являлся отличительным знаком стрелецкой принадлежности: бердыш носили вне строя, и в восприятии современников именно он выделял стрельца среди любой другой служилой пехоты. Один предмет, три важнейшие функции.
Исследования археолога Олега Двуреченского последних лет показывают: именно в Московском государстве бердыш стал массовым штатным оружием пехоты, причём его форма целенаправленно доводилась под специфику стрелецкой тактики. Похожие топоры встречались и в Польше, и в Скандинавии, однако только русская армия сделала бердыш системным элементом вооружения. Любопытная деталь: одно из первых достоверных упоминаний бердышей у стрельцов относится к обороне Пскова в 1581 году, причём использовали их не только на стенах крепости. Из текстов конца шестнадцатого и начала семнадцатого веков видно, что бердыш был оружием вылазок — с ним вместе с копьями выходили за стены для контратак осаждающих.
Массовым штатным оружием бердыш стал несколько позже, с конца 1650-х годов, когда полки и приказы начали поголовно оснащаться мушкетами и бердышами одновременно. Изначально бердыш должен был заменить шпагу или саблю, но после 1670-х, когда казна стала состоятельнее, стрелец нередко имел при себе и то, и другое.
Линия из трёх шеренг и продуманное снаряжение
Тактика огневого боя у стрельцов выглядела следующим образом. Подразделение выстраивалось в несколько шеренг, обычно в три. Первая давала залп и приседала для перезарядки, вторая стреляла поверх неё, третья готовилась к своей очереди. Полный цикл заряжания фитильного ружья со всеми необходимыми операциями занимал одну–две минуты, а в неблагоприятных условиях — и больше, поэтому без сменных линий обеспечить непрерывный огонь было невозможно. Шеренга, придуманная под аркебузу, на русской почве прижилась без изменений — менялось лишь то, что стояло перед шеренгой и за ней.
Снаряжение стрельца было продумано с тем же инженерным расчётом, что и сам строй. Через левое плечо шла кожаная перевязь — берендейка. К ней крепились заранее снаряжённые деревянные пеналы — «зарядцы», обычно от девяти до четырнадцати штук, с отмеренными порциями пороха. Стрелок не отсыпал заряд из рожка, а откручивал крышку очередного зарядца, ссыпал порох в ствол и брался за следующий. Внизу перевязи висели пороховница для затравочного пороха, сумка для пуль и сумка для фитиля и пыжей. Всё под рукой, всё в одном движении.
Перед нами инженерия, скрытая в коже и дереве. Перевязь не выглядит сложной, но она экономит секунды на каждом выстреле, а в строю эти секунды складываются в количество залпов, которые можно успеть произвести до того, как противник дойдёт до бердышей.
Стойкий огонь и работа на предельной дистанции
Залп, чтобы быть смертоносным, должен был пройти на короткой дистанции. Эффективные пятьдесят метров пищали — это немного, и стрельцу требовалась выдержка, чтобы подпустить противника близко. Описанная в источниках манера называлась «стойким огнём». Подразделение держало позицию за щитами или рогатками, не открывало огонь преждевременно и стреляло практически в упор.
В отличие от европейских мушкетёров, русские стрельцы были обязаны сочетать две вещи: огневой бой из укрытия и рукопашную работу бердышом, когда противник всё-таки прорывался. Это требовало иной подготовки и иной психологии — не узкого специалиста по одному виду боя, а универсала, способного мгновенно переключаться между задачами. Стрельцов набирали за деньги и хлебное жалованье, селили слободами; служба была профессиональной, а не временной по призыву.
Английский дипломат Джильс Флетчер, наблюдавший русскую армию в 1588 году, оставил выразительную характеристику: московские стрельцы стреляют «не далеко, но крепко» — то есть не отличаются дальнобойностью, но бьют с близкой дистанции почти без промаха. В одну эту формулу укладывается вся их тактика. К стрельцам обращались за помощью даже союзники-кочевники: ногайский бий Исмаил в переписке с Иваном Грозным просил прислать ему из астраханского гарнизона несколько десятков стрельцов — буквально считанные люди, но с конкретной, проверенной репутацией.
В этой логике развивалось и дальнейшее стрелецкое войско: гарнизонная служба на южных границах, охрана засечных черт, осады крепостей, полевые сражения. Почти ни одной крупной кампании Ивана Грозного без участия стрельцов не обходилось — Ливонская война, отражение крымских набегов, взятие Полоцка в 1563 году, ливонский поход 1577 года. Везде, где требовалось работать огнём из укрытия и довершать дело рукопашной, стрельцы оказывались ключевой силой.
Когда схема перестала работать
Русская система пехоты была создана под конкретную задачу — остановить степную конницу и поддержать собственную поместную кавалерию. Пока главным противником оставались татары, схема функционировала безупречно. Гуляй-город против лучников Крымского ханства был практически неуязвим. Бердыш как опора для оружия и как средство ближнего боя экономил силы и снаряжение. Тяжёлая пищаль пробивала доспех там, где европейская аркебуза уже оказывалась бессильной.
Проблемы начались, когда главным противником вместо степи стал Запад. Шведская и польская пехота строилась по иным правилам: у неё имелись и пикинёры, и отработанная линейная тактика, а со временем — кремнёвые мушкеты с лучшей скорострельностью. Гуляй-город против регулярной европейской армии работал хуже, чем против крымских татар. Бердыш в полевом бою с пикинёрами уступал. Выяснилось, что схема, заточенная под одного противника, плохо переносится на другого, — и это касалось не только тактики, но и технического оснащения.
Русская пехота начала перестраиваться ещё в семнадцатом веке, и здесь произошёл парадоксальный поворот. Кремнёво-ударный замок русского типа был известен на Руси с рубежа шестнадцатого–семнадцатого веков, но массового перевооружения им до Смуты и в первой половине семнадцатого столетия не произошло — фитильный мушкет оставался основным. Более того: с 1630-х годов под полки «нового строя» Россия начала массово закупать в Европе именно фитильные мушкеты, фактически отказавшись для регулярной полевой пехоты от собственных кремнёво-ударных замков. По меркам линейного развития технологий это выглядит как шаг назад — но в реальности это был прагматичный выбор. Фитильный замок на протяжении всего семнадцатого века оставался надёжнее почти любого кремнёвого, кроме французского батарейного, который пришёл в Россию лишь к концу столетия. Дешёвая, простая в обслуживании, не дающая осечек массовая система оказалась важнее технической передовизны отдельных образцов.
Стрелецкое войско было расформировано Петром Первым после серии восстаний. Однако сама схема, в которой пехота поголовно вооружена огнестрельным оружием и действует в линию, сохранилась — её просто переделали по западному образцу. Гуляй-город ушёл в прошлое вместе со степной угрозой, бердыш — вместе со стрельцами.
К концу царствования Фёдора Иоанновича численность стрельцов, по разным оценкам, составляла от двенадцати до двадцати тысяч человек. Полтора века они оставались главной ударной пехотой Русского государства — везде, где требовалось взять крепость огнём из укрытия и довершить дело рукопашной. Без пикинёров, с деревянной крепостью на колёсах и бердышом, в котором сошлись сразу опора для оружия, средство ближнего боя и знак принадлежности к элитному роду войск.
