Сорняки для Сталина
Кабинет в Кремле встретил Илью холодом и запахом кофеина. Сталин за столом, перед ним папка. Люди из НКВД у стены. Илья в чужом, подогнанном костюме, из которого его вытащили через три дня после появления — сначала в психбольнице, потом на Лубянке, теперь здесь.
— Значит, говорите, из будущего? — Сталин даже не поднял глаз. — По документам вас нет. По памяти — не псих. Тогда говорите, что знаете такое, чего мы не знаем. И чтобы я понял, что это не выдумка, а дело.
— Гербициды, товарищ Сталин. Химия, которая убивает сорняки и не убивает посевы.
Сталин поднял голову. В кабинете стало тихо.
— Языки ваши, что ли? Ну.
— Не языки. Трава. Только не как трактат про «отравление злостной сорной растительности», а как вещество с точной дозой и точным сроком. Есть кислота, которая за месяц у человека — ну, допустим, агронома, — синтезируется в десять строчек. Называется 2,4-дихлорфеноксиуксусная кислота. Она работает так: нарушает рост растения, и растение буквально разрывается изнутри. Двудольные — лебеда, осот, марь, бодяк — гибнут. Злаки — пшеница, рожь, ячмень — переносят её спокойно, почти без ущерба.
— То есть, — Сталин медленно провёл пальцем по столешнице, — вы предлагаете пропалывать поля не бабами, а химией.
— Опрыскивать. Норма расхода — от половины до полутора килограммов действующего вещества на гектар. Один самолёт за день обработает столько, сколько полк колхозников не прополет за неделю.
Сталин помолчал. Потом сказал:
— Самолёты у нас есть. Фенол и хлор — есть. Докажите.
Доказывать пришлось на опытном поле под Москвой — оно было: небольшая делянка у Научного института по удобрениям. Сталину полигон не показывали, но отчёт он читал лично, и это читалось в подписи — она была тяжёлая, с нажимом.
Первым делом Илья сделал то, что советовал бы любой попаданец: перестал говорить и начал показывать.
— Как узнать, против чего работает вещество? — спросил он у агрономов, собравшихся в лаборатории. — А просто. Берёте стаканы. В каждый — по пятьдесят семян. В один — семена пшеницы. В другой — редьки. В третий — лебеды. В четвёртый — овсюга. Это и есть ваша испытательная комиссия. Наливаете раствор испытуемого вещества в разной концентрации — десять, пятьдесят, сто миллиграммов на литр. Ставите в теплицу. Через десять дней считаете, что взошло и что погибло.
— Так это не наука, а гадание, — буркнул старый агроном.
— Это скрининг, — сказал Илья. — И это единственный способ, потому что теорию, которая объясняет, почему одна кислота убивает двудольные и щадит злаки, вы получите только через пятьдесят лет. А стакан с редькой — через десять дней. Вещества, которое нужно проверять, — десятки. Тест — один. Стаканов — сколько хотите. Таблетку глотать не надо, надо просто накормить сорняк.
Схема отравления построилась на трёх китах, и Илья обрисовал их прямо на доске:
Первый кит — 2,4-Д. Против двудольных, то есть против всего широколистного. Синтез — фенол, хлор, щёлочь, потом конденсация с хлоруксусной кислотой. Выход приличный. Селективность — миллион к одному против пшеницы. Вносится опрыскиванием по вегетации, то есть по живому растению, когда сорняк вырос, а культурный ещё мал и крепок. Норма — полкило-килограмм на гектар. Работает в одиночку.
Второй кит — трихлоруксусная кислота. Против однодольных — а это как раз злостные, пырей, овсюг, то, против чего 2,4-Д бессилен. Синтез ещё проще — просто хлорирование уксусной кислоты. Но вносится иначе: в почву, до посева или после уборки, потому что по вегетации она бьёт и культурные злаки тоже. Значит, её место — пары, полупары, предпосевная обработка под поздние культуры и послеуборочное поле. Три — пять килограммов на гектар.
Третий кит — симазин. Против всего сразу, но только довсходово и только в определённых культурах — кукуруза, например, его переносит, а большинство сорняков нет. Цианурхлорид, этиламин, дальше — катализ. Это будет самое дорогое и самое мощное, и его надо будет отрабатывать отдельно и дольше. На первом этапе он не нужен. Достаточно первых двух.
— И что дальше? — спросил Сталин, когда отчёт лёг перед ним.
— Дальше — поля. Бирючитки нет, есть только делянка в шесть гектаров. Засеяли пшеницей. Половину не трогали, половину опрыскали 2,4-Д через две недели после всходов, когда пшеница в фазе трёх листьев, а сорняки — на высоте ладони.
— Почему через две?
— Потому что раньше — сорняк ещё мал, и его мало видно, теряется цель. Позже — сорняк уже вырос и стал проблемой, а культурное растение уязвимо. Срок — это половина успеха, товарищ Сталин. Не доза. Срок.
Через месяц-полтора, к концу июня, поля загнали конем; именно конём, потому что шестигектарную делянку после обработки было не узнать. На контрольной половине — густой ковёр лебеды и осота над редкими колосьями. На обработанной — чистые ряды, длина которых была видна от края до края. Урожай обработанной делянки, как потом посчитали, был на сорок процентов выше. Не потому, что стала расти пшеница. Потому что перестали расти те, кто её душил.
Сталин отчёт прочитал и сказал одну фразу, которую потом воспроизводили в кабинетах МСХ как директиву:
— Если на шести гектарах сорок процентов — на шести миллионах это армия хлеба, которой у нас нет. И которой у всех тоже нет. Работайте.
Работать было по-честному тяжело, и Илья не стал это скрывать, потому что честность — единственная валюта, которой платят попаданцы.
— Триангулярная проблема, — сказал он на совещании в Наркомземе. — Первый пункт — синтез. Хлорируем фенол, получаем дихлорфенол. Реагируем с монохлоруксусной кислотой, получаем кислоту. Промываем, сушим, получаем натриевую соль — она лучше растворяется в воде для опрыскивания. Завод не нужен космический: полтора-два десятка тонн в месяц хватит на начало, а это цех средней химической фабрики.
— Второй — техника. Авиаопрыскивание у нас только зарождается. Значит, сначала — конные опрыскиватели, а если их нет — то, что есть: опрыскиватели от сада, переделанные на широкозахватные. Это на полгода медленнее, но не на годы.
— Третий — люди. Атрономов учить надо. Не то что «прыскай, когда вырастет», а конкретно: фаза трёх листьев, температура выше десяти, не перед дождём, не в ветреную погоду, доза не «на глаз». Гербицид — это не удобрение, это хирургия. Ошибка дозы в десять раз не значит «не помогло», это значит «сожгло поле».
Илья замолчал, глядя на карту полей в кабинете Наркомзема, — как будто на самом деле видел, как зелёные пятна двудольных выедаются из колхозных полей, как сошники занимаются свежей пашней и как из года в год делянки пустеют от сорняков, потому что руки на прополку взять больше неоткуда.
— И ещё, — сказал он наконец. — То, что мы начинаем делать, — это не удобрение и не прополка. Это изменение правил игры. У кого есть поля, у которых не полы, а хлеб, у того есть хлеб, которого нет у соседей. Через десять лет это будет стоять дороже, чем любая пушка, потому что пушку можно не иметь, а хлеб нельзя.
Сталин выслушал, сказал «идите» — и, когда Илья уже был у двери, добавил, не оборачиваясь:
— Если вы правы, у вас будет что есть. Если неправы — у вас будет время понять это в другом месте.
Илья закрыл за собой дверь и впервые за три дня подумал, что, возможно, ему повезло. Не в том, что он попал. В том, что здесь никто не просит его выдумать вечный двигатель. Здесь просят только накормить страну. А для этого есть стаканы с редькой, фаза трёх листьев и килограмм дешёвой кислоты на гектар.
Пырей
Весна сорок восьмого принесла Илье то, чего он боялся больше, чем НКВД: успех, который не решал главной проблемы.
2,4-Д работала. К осени обработанные поля на опытных делянках и первых колхозных гектарах давали прибавку, по которой Наркомзем не просто верил — Наркомзем планировал. Цех под 2,4-Д заработал на головном заводе под Ярославлем, выход соли посчитали до копейки, и на ноябрьском совещании уже спорили не «работает ли», а «сколько гектаров закрыть в сорок девятом».
И тут на том же совещании встал старый агроном — тот самый, который когда-то назвал стаканы с редькой гаданием, — и задал вопрос, от которого в зале стало тихо:
— А пырей?
Илья понял, что этот день придёт, ещё в первый месяц. Он даже готовил к нему аудиторию, но он не был готов к тому, что вопрос прозвучит именно так — спокойно, без торжества, как констатируют диагноз.
— Пырей, — повторил он. — Да. Всё, что я вам дал, по пырею не работает. Как и по овсюгу, метлице, щетиннику. Всё злаковое — мимо.
— Так это что же, товарищ популяризатор, — старик не повышал голоса, и от этого выходило хуже, — получается, вы нам дали оружие, которое стреляет только по половине врага? Лебеду мы этим душим. А пырей с его корневищами сидит в земле глубже, чем ваша кислота достаёт, и после «победы» двудольных он занимает пустое место за один сезон. Вы не победили сорняк. Вы освободили гектар для худшего.
Сидевший в конце стола представитель ЦК уже что-то писал. Илья знал, что это значит: вопрос про пырей на следующем этапе станет вопросом «а не саботаж ли».
— Вы правы, — сказал он. — И я скажу прямо: средства, которое убивает пырей в посеве и не убивает пшеницу, у меня нет. И в ближайшие годы его не будет — не потому что скрывают, а потому что его никто ещё не синтезировал. Но у меня есть то, что убивает пырей до посева. И это меняет дело меньше, чем вам кажется.
Суть он выложил за полчаса, на той же доске, что и раньше.
— Пырей живёт корневищами. Это его броня и его склад. Тот, кто хочет уничтожить пырей механикой, пашет и боронует, измельчает корневища — и, честно говоря, только размножает их: из каждого кусочка с почкой растёт новый куст. Химия, которая убивает по листу, в посеве не годится — вместе с пыреем поляжет рожь и ячмень. Значит, бить надо по-другому. Не по листу. В почву.
Он написал на доске четыре буквы: ТКА.
— Трихлоруксусная кислота. Проще нашего же 2,4-Д: берёте уксусную кислоту и хлорируете её до упора, до трёх атомов хлора на молекулу. Ни фенола, ни конденсации, ни ювелирной селективности — просто хлор и уксус, оба на заводе есть уже завтра. Она разлагается в почве за несколько недель — это не стойкая отрава, к следующему посеву её уже нет.
— И что она делает? — спросил агроном.
— Убивает именно то, что вы просили. Злаки. Пырей она выжигает не по листу, а через почву: корневища в обработанном слое гибнут целиком, с почками, со складами питания. Однолетние злаковые — овсюг, щетинник — гибнут на прорастании, ещё до того, как выйдут на поверхность. Доза — от тридцати до ста килограммов на гектар. Да, я знаю, что это звучит против нормы «полкило на гектар», к которой вы привыкли. Это почвенный гербицид, он работает объёмом, а не точностью.
— А посев? — не сдавался старик. — Посев в ту же землю, где вы только что расстелили отраву?
— Посев — через три-четыре недели после внесения. К тому времени кислота разложится. Схема такая: поле под паром или после уборки — вносим ТКА — запахиваем — ждём — сеем. Особенно она хороша под пропашные: картофель, кукурузу, свёклу. И вот тут, — Илья повернулся к столу ЦК, — есть второй вариант, более агрессивный.
— Говорите.
— Дальапон. Дихлорпропионовая кислота. Синтез — пропионовая кислота плюс хлор; пропионовую вы пока получаете из пропилена в скромных количествах, придётся развернуть производство, это не одна неделя, но путь известен. Дальапон сильнее ТКА против многолетних — против того самого пырея, на глубину залегания корневищ. И у него есть свойство, за которое его полюбят, — в малых дозах он действует избирательно: молодые злаковые сорняки в посевах погибают, а культурный злак на определённой фазе выживает. Это тонкая работа, для неё нужны свои полевые опыты, свои сроки, свои дозы. Но она того стоит: это уже не «до посева», это внутри посева.
— То есть, — медленно сказал старый агроном, — вы предлагаете нам три позиции. Одна убивает широкое. Вторая убивает узкое — но до посева, объёмом и с паузой. Третья убивает узкое — в посеве, тонко и дорого.
— Да. И только вместе они дают то, что вы называли «победить сорняк». Поодиночке каждая — половина дела.
Полигон под пырей искали две недели. Нужен был не чистый чернозём — нужен был запущенный участок, лет пять не видевший ни пара, ни заботы, с корневищами в сантиметрах двадцати от поверхности, как это бывает вокруг старых усадеб и по краям заброшенных полей. Такой нашли под Наро-Фоминском — четыре гектара бывшего выгона, сплошь заросшего пыреем в тот лохматый, кудрявый «гумно» по которому и слово-то подобрать трудно.
Схему опыта Илья выстроил так, чтобы она била сразу по всем возражениям:
- контроль — как есть, ничего не делать;
- механика — три прохода дискатора, классическая «борьба с пыреем» по всем правилам тех лет;
- ТКА — внос, запашка, посев через месяц;
- ТКА плюс 2,4-Д — то же самое, но потом, когда посев взошёл, по вегетации добавили обычную обработку двудольных.
Внесение ТКА оказалось самой некрасивой частью работы. Порошок вносили с тракторных опылителей, переделанных под сухое распределение; он слипался, слёживался, дулся в глаза операторам. Пришлось перейти на раствор и налив — так проще, хоть и дороже по воде и по возке. Илья записал в блокноте: «гранулировать. Обязательно. Это половина удобства в обращении». Гранулы — это ещё и техника безопасности: сухой порошок ТКА, рассыпанный в поле, работает против вашего же персонала, а гранула вносится прицельно и не пылила.
Ждали двадцать восемь дней. На двадцать девятый поле вскрыли.
Контроль представлял собой прежнюю картину — кудрявый пырей, сплошной, уверенный, словно его и не трогали ничем. Механика дала то, что даёт всегда: на поверхности — торчащие обрывки корневищ, которые через две недели начнут из каждого узла выпускать новые побеги. Агрономы смотрели на это и молчали — они это знали и без Ильи.
А там, где стояла ТКА, пырея не было. Не «меньше». Не «ослаб». Не было. Корневища, вынутые на глубину штыка, были мёртвыми — побуревшими, дряблыми, легко ломающимися. В тёмной земле на месте, где месяц назад был сплошной мочковатый ковёр, они вынимались как разбитая глиняная посуда.
— Сколько это продержится? — спросил старик.
— Один сезон полностью. На следующий год из-за границ поля и из семян вернутся ростки — но их уже будет видно поодиночке, и их достанет либо вторая обработка, либо обычная агротехника. Пырей побеждается не одним ударом. Он побеждается системой.
Сталину об этом доложили отдельно. Он прочёл весь документ — трижды по той же бумаге, а не по сканам, потом поднял голову:
— Двести тысяч рублей тонны. Вы это считали?
— Считал, товарищ Сталин.
— Против того, что мы получим. Посчитайте и то, что мы получим, если в сорок девятом мы не будем иметь пырей на десяти миллионах гектаров под пропашными. Считайте вместе. Не тонна против тонны — поле против поля.
Он сказал это спокойно, без нажима, и эта спокойность была страшнее любого нажима: она означала, что решение принято, и теперь вся механика обязана подстроиться.
Дальапон пошёл медленнее и по другому маршруту. Пропионовую кислоту в масштабе пришлось налаживать с нуля, и это заняло больше года — между тем малые партии уже в сорок девятом ушли в полевые опыты по посевам ячменя и овса. Результаты были ровно тем, что Илья помнил из будущего: селективность узкая, но реальная; на первых порах поля под овсом и ячменём стали первым полигоном, где злаковые сорняки гибнут внутри посева, не задевая культуру.
Ошибок тоже хватало, и Илья их не замалчивал — потому что иначе они вырастали в происшествия. Дозу на одном участке завысили в три раза, и овёс получил заметный ожог по листу — не погиб, но выглядел плохо три недели. На другом участке внесли в жару, в сорок с чем-то, и препарат испарился, не успев сделать дела. На третьем внесли под ливень — смыло в канаву, где, к счастью, не было ни водозабора, ни стада, но урок усвоили: почвенный гербицид — это не «посыпал и забыл», это система со сроками, погодой и дисциплиной.
И тогда он достал вторую, «мягкую» мысль, которую нёс с собой с самого начала, но выкладывал только теперь, когда база уже стояла:
— Смотрите, что получается. 2,4-Д бьёт по двудольным в посеве. ТКА — по злаковым до посева. Дальапон — по злаковым в посеве, дозированно и аккуратно. Между собой они не заменяют, а дополняют друг друга. И вот что важно: у сорняков есть только один путь сопротивления — привыкнуть. Отсюда правило, которое я прошу записать в устав применения: не давайте одно и то же вещество на одном и том же поле три года подряд. Чередуйте. Меняйте механизм, меняйте класс, меняйте срок. Кто этого не сделает, тот через пять лет получит поле, на котором его «чудо-средство» не работает, и винить будет некого, кроме себя.
Старый агроном записал. Потом поднял голову и сказал то, что Илья запомнил на всю жизнь:
— Вы только что ввели в сельское хозяйство дисциплину, которой не было. Не технику — дисциплину. Это, может быть, дороже, чем сама кислота.
Осенью сорок восьмого на карте Наровского полигона отметили итог: на бывшем выгоне с пятнадцатилетним пыреем первый год системы «ТКА плюс 2,4-Д» дал чистое поле, готовое под посев, без единого корневища в верхнем слое. На бумаге это выглядело скромно — четыре гектара. На деле это был первый в истории СССР гектар, освобождённый от злостного однодольного сорняка не лопатой и не плугом, а расчётом, сроком и килограммами дешёвой химии.
Илья стоял на краю этого поля в первый вечер после завершения опыта. Земля была рыхлая, тёмная, готовая. До горизонта стояла стена леса, за которой начинались поля, которых эта работа ещё не коснулась.
Он подумал, что в его старом мире до этой картинки оставалось ещё пять лет, а там — целая война с резистентностью, с зелёными, с экологами, с бизнесом. Здесь этого не было и, может, не будет скоро — а может, и не надо.
Он взял блокнот и написал: «Следующий класс — триазины. Симазин под кукурузу. Начать подбор этиламинов зимой, к посевной надо готовое». И вспомнил, что в будущей истории за один только симазин в Америке бились в судах, а здесь никто ещё не знает, что этот порошок станет героем следующей главы — и чьим героем, вопрос открыт.
Пырей
Весна сорок восьмого принесла Илье то, чего он боялся больше, чем НКВД: успех, который не решал главной проблемы.
2,4-Д работала. К осени обработанные поля на опытных делянках и первых колхозных гектарах давали прибавку, по которой Наркомзем не просто верил — Наркомзем планировал. Цех под 2,4-Д заработал на головном заводе под Ярославлем, выход соли посчитали до копейки, и на ноябрьском совещании уже спорили не «работает ли», а «сколько гектаров закрыть в сорок девятом».
И тут на том же совещании встал старый агроном — тот самый, который когда-то назвал стаканы с редькой гаданием, — и задал вопрос, от которого в зале стало тихо:
— А пырей?
Илья понял, что этот день придёт, ещё в первый месяц. Он даже готовил к нему аудиторию, но он не был готов к тому, что вопрос прозвучит именно так — спокойно, без торжества, как констатируют диагноз.
— Пырей, — повторил он. — Да. Всё, что я вам дал, по пырею не работает. Как и по овсюгу, метлице, щетиннику. Всё злаковое — мимо.
— Так это что же, товарищ популяризатор, — старик не повышал голоса, и от этого выходило хуже, — получается, вы нам дали оружие, которое стреляет только по половине врага? Лебеду мы этим душим. А пырей с его корневищами сидит в земле глубже, чем ваша кислота достаёт, и после «победы» двудольных он занимает пустое место за один сезон. Вы не победили сорняк. Вы освободили гектар для худшего.
Сидевший в конце стола представитель ЦК уже что-то писал. Илья знал, что это значит: вопрос про пырей на следующем этапе станет вопросом «а не саботаж ли».
— Вы правы, — сказал он. — И я скажу прямо: средства, которое убивает пырей в посеве и не убивает пшеницу, у меня нет. И в ближайшие годы его не будет — не потому что скрывают, а потому что его никто ещё не синтезировал. Но у меня есть то, что убивает пырей до посева. И это меняет дело меньше, чем вам кажется.
Суть он выложил за полчаса, на той же доске, что и раньше.
— Пырей живёт корневищами. Это его броня и его склад. Тот, кто хочет уничтожить пырей механикой, пашет и боронует, измельчает корневища — и, честно говоря, только размножает их: из каждого кусочка с почкой растёт новый куст. Химия, которая убивает по листу, в посеве не годится — вместе с пыреем поляжет рожь и ячмень. Значит, бить надо по-другому. Не по листу. В почву.
Он написал на доске четыре буквы: ТКА.
— Трихлоруксусная кислота. Проще нашего же 2,4-Д: берёте уксусную кислоту и хлорируете её до упора, до трёх атомов хлора на молекулу. Ни фенола, ни конденсации, ни ювелирной селективности — просто хлор и уксус, оба на заводе есть уже завтра. Она разлагается в почве за несколько недель — это не стойкая отрава, к следующему посеву её уже нет.
— И что она делает? — спросил агроном.
— Убивает именно то, что вы просили. Злаки. Пырей она выжигает не по листу, а через почву: корневища в обработанном слое гибнут целиком, с почками, со складами питания. Однолетние злаковые — овсюг, щетинник — гибнут на прорастании, ещё до того, как выйдут на поверхность. Доза — от тридцати до ста килограммов на гектар. Да, я знаю, что это звучит против нормы «полкило на гектар», к которой вы привыкли. Это почвенный гербицид, он работает объёмом, а не точностью.
— А посев? — не сдавался старик. — Посев в ту же землю, где вы только что расстелили отраву?
— Посев — через три-четыре недели после внесения. К тому времени кислота разложится. Схема такая: поле под паром или после уборки — вносим ТКА — запахиваем — ждём — сеем. Особенно она хороша под пропашные: картофель, кукурузу, свёклу. И вот тут, — Илья повернулся к столу ЦК, — есть второй вариант, более агрессивный.
— Говорите.
— Дальапон. Дихлорпропионовая кислота. Синтез — пропионовая кислота плюс хлор; пропионовую вы пока получаете из пропилена в скромных количествах, придётся развернуть производство, это не одна неделя, но путь известен. Дальапон сильнее ТКА против многолетних — против того самого пырея, на глубину залегания корневищ. И у него есть свойство, за которое его полюбят, — в малых дозах он действует избирательно: молодые злаковые сорняки в посевах погибают, а культурный злак на определённой фазе выживает. Это тонкая работа, для неё нужны свои полевые опыты, свои сроки, свои дозы. Но она того стоит: это уже не «до посева», это внутри посева.
— То есть, — медленно сказал старый агроном, — вы предлагаете нам три позиции. Одна убивает широкое. Вторая убивает узкое — но до посева, объёмом и с паузой. Третья убивает узкое — в посеве, тонко и дорого.
— Да. И только вместе они дают то, что вы называли «победить сорняк». Поодиночке каждая — половина дела.
Полигон под пырей искали две недели. Нужен был не чистый чернозём — нужен был запущенный участок, лет пять не видевший ни пара, ни заботы, с корневищами в сантиметрах двадцати от поверхности, как это бывает вокруг старых усадеб и по краям заброшенных полей. Такой нашли под Наро-Фоминском — четыре гектара бывшего выгона, сплошь заросшего пыреем в тот лохматый, кудрявый «гумно» по которому и слово-то подобрать трудно.
Схему опыта Илья выстроил так, чтобы она била сразу по всем возражениям:
- контроль — как есть, ничего не делать;
- механика — три прохода дискатора, классическая «борьба с пыреем» по всем правилам тех лет;
- ТКА — внос, запашка, посев через месяц;
- ТКА плюс 2,4-Д — то же самое, но потом, когда посев взошёл, по вегетации добавили обычную обработку двудольных.
Внесение ТКА оказалось самой некрасивой частью работы. Порошок вносили с тракторных опылителей, переделанных под сухое распределение; он слипался, слёживался, дулся в глаза операторам. Пришлось перейти на раствор и налив — так проще, хоть и дороже по воде и по возке. Илья записал в блокноте: «гранулировать. Обязательно. Это половина удобства в обращении». Гранулы — это ещё и техника безопасности: сухой порошок ТКА, рассыпанный в поле, работает против вашего же персонала, а гранула вносится прицельно и не пылила.
Ждали двадцать восемь дней. На двадцать девятый поле вскрыли.
Контроль представлял собой прежнюю картину — кудрявый пырей, сплошной, уверенный, словно его и не трогали ничем. Механика дала то, что даёт всегда: на поверхности — торчащие обрывки корневищ, которые через две недели начнут из каждого узла выпускать новые побеги. Агрономы смотрели на это и молчали — они это знали и без Ильи.
А там, где стояла ТКА, пырея не было. Не «меньше». Не «ослаб». Не было. Корневища, вынутые на глубину штыка, были мёртвыми — побуревшими, дряблыми, легко ломающимися. В тёмной земле на месте, где месяц назад был сплошной мочковатый ковёр, они вынимались как разбитая глиняная посуда.
— Сколько это продержится? — спросил старик.
— Один сезон полностью. На следующий год из-за границ поля и из семян вернутся ростки — но их уже будет видно поодиночке, и их достанет либо вторая обработка, либо обычная агротехника. Пырей побеждается не одним ударом. Он побеждается системой.
Сталину об этом доложили отдельно. Он прочёл весь документ — трижды по той же бумаге, а не по сканам, потом поднял голову:
— Двести тысяч рублей тонны. Вы это считали?
— Считал, товарищ Сталин.
— Против того, что мы получим. Посчитайте и то, что мы получим, если в сорок девятом мы не будем иметь пырей на десяти миллионах гектаров под пропашными. Считайте вместе. Не тонна против тонны — поле против поля.
Он сказал это спокойно, без нажима, и эта спокойность была страшнее любого нажима: она означала, что решение принято, и теперь вся механика обязана подстроиться.
Дальапон пошёл медленнее и по другому маршруту. Пропионовую кислоту в масштабе пришлось налаживать с нуля, и это заняло больше года — между тем малые партии уже в сорок девятом ушли в полевые опыты по посевам ячменя и овса. Результаты были ровно тем, что Илья помнил из будущего: селективность узкая, но реальная; на первых порах поля под овсом и ячменём стали первым полигоном, где злаковые сорняки гибнут внутри посева, не задевая культуру.
Ошибок тоже хватало, и Илья их не замалчивал — потому что иначе они вырастали в происшествия. Дозу на одном участке завысили в три раза, и овёс получил заметный ожог по листу — не погиб, но выглядел плохо три недели. На другом участке внесли в жару, в сорок с чем-то, и препарат испарился, не успев сделать дела. На третьем внесли под ливень — смыло в канаву, где, к счастью, не было ни водозабора, ни стада, но урок усвоили: почвенный гербицид — это не «посыпал и забыл», это система со сроками, погодой и дисциплиной.
И тогда он достал вторую, «мягкую» мысль, которую нёс с собой с самого начала, но выкладывал только теперь, когда база уже стояла:
— Смотрите, что получается. 2,4-Д бьёт по двудольным в посеве. ТКА — по злаковым до посева. Дальапон — по злаковым в посеве, дозированно и аккуратно. Между собой они не заменяют, а дополняют друг друга. И вот что важно: у сорняков есть только один путь сопротивления — привыкнуть. Отсюда правило, которое я прошу записать в устав применения: не давайте одно и то же вещество на одном и том же поле три года подряд. Чередуйте. Меняйте механизм, меняйте класс, меняйте срок. Кто этого не сделает, тот через пять лет получит поле, на котором его «чудо-средство» не работает, и винить будет некого, кроме себя.
Старый агроном записал. Потом поднял голову и сказал то, что Илья запомнил на всю жизнь:
— Вы только что ввели в сельское хозяйство дисциплину, которой не было. Не технику — дисциплину. Это, может быть, дороже, чем сама кислота.
Осенью сорок восьмого на карте Наровского полигона отметили итог: на бывшем выгоне с пятнадцатилетним пыреем первый год системы «ТКА плюс 2,4-Д» дал чистое поле, готовое под посев, без единого корневища в верхнем слое. На бумаге это выглядело скромно — четыре гектара. На деле это был первый в истории СССР гектар, освобождённый от злостного однодольного сорняка не лопатой и не плугом, а расчётом, сроком и килограммами дешёвой химии.
Илья стоял на краю этого поля в первый вечер после завершения опыта. Земля была рыхлая, тёмная, готовая. До горизонта стояла стена леса, за которой начинались поля, которых эта работа ещё не коснулась.
Он подумал, что в его старом мире до этой картинки оставалось ещё пять лет, а там — целая война с резистентностью, с зелёными, с экологами, с бизнесом. Здесь этого не было и, может, не будет скоро — а может, и не надо.
Он взял блокнот и написал: «Следующий класс — триазины. Симазин под кукурузу. Начать подбор этиламинов зимой, к посевной надо готовое». И вспомнил, что в будущей истории за один только симазин в Америке бились в судах, а здесь никто ещё не знает, что этот порошок станет героем следующей главы — и чьим героем, вопрос открыт.
- Арты:






